В моей голове царил сумбур эмоций, мне хотелось плакать, злиться, еще немного поплакать и понежиться в ванне. Мне хотелось накричать на него и обнять — все это в одну и ту же секунду.

Я хотела почувствовать что-то еще, кроме этого давящего оцепенения, которое поднималось из моей груди и распространялось.

Патрик пытался изнасиловать меня. И хотя я постоянно повторяю это предложение в своей голове, прокручиваю его снова и снова, как какую-то больную кассету, заклеенную на повтор, я, кажется, не могу к нему привязаться. Как будто на самом деле это не я была раздавлена под его весом, это не моя кожа была исцарапана песком, грязью и камнями на земле.

— У тебя кровь, — Кольт в мгновение ока оказывается передо мной, я даже не слышала его и не видела, как он двигается, но он передо мной, на коленях, руки осторожно тянут за низ моих штанов, пытаясь поднять ногу туда, где кровь просачивается сквозь джинсы.

Я не почувствовала ни крови, ни боли.

— Твои волосы длиннее, — бормочу я, не в силах остановить свою руку, когда протягиваю ее вперед и позволяю кончикам пальцев пробежаться по густой каштановой гриве волос.

Они были намного длиннее, чем когда я видела его в последний раз, он отрастил укороченные бока, и теперь они доходят примерно до середины шеи, концы слегка загибаются вверх.

— Я не могу поднять до колена, беда, — говорит он, глядя на меня из-под ресниц.

Год разлуки заставил меня забыть, насколько он красив, с его глазами цвета ночи и прямым, волевым носом. Его щетина тоже стала гуще, ухоженной и подстриженной, и мне стало интересно, почувствовала бы я себя по-другому, если бы он поцеловал меня сейчас. Серебряное кольцо все еще болтается у него в ухе, и я опускаю взгляд на руки, все еще дергающие меня за штанину, чтобы увидеть несколько колец, украшающих его пальцы, толстых колец, которые хорошо смотрятся на его длинных пальцах.

— Твоя нога, — настаивает он.

— Хорошо, — я опускаю руки, — дай мне секунду.

Я поворачиваюсь в ванную и закрываю за собой дверь, дыша медленно и ровно, пытаясь сохранять спокойствие, пока снимаю с себя испорченную одежду. К джинсам прилипает грязь, но я снимаю их вместе со свитером и хватаю халат, чтобы прикрыться.

Мое колено в полном беспорядке. Кожа разорвана, и сочащаяся кровь стекает по голени алой рекой. Хорошо, и теперь оно болит. Все было просто прекрасно, пока я не увидела, в каком оно состоянии.

Из моего колена вырван огромный кусок, а затем вокруг него ободрана кожа, и, должно быть, я приземлилась на камень или что-то еще во время драки с Патриком. Мои ладони поцарапаны, и на спине тоже есть воспаленные участки.

Черт.

Этот адреналин отлично маскировал все это дерьмо.

Я беру комок салфетки, чтобы вытереть немного крови, а затем ковыляю из ванной, прижимая ее к колену. Я не хотела запачкать кровью весь пол, а моя аптечка первой помощи была на кухне!

— Несс, — голос Кольта заставляет меня остановиться. — Сядь, — приказывает он, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Я чуть не падаю прямо там и тогда, прямо на задницу посреди своего этажа, но я благодарна, что мой мозг способен не отставать, потому что он указывает на стул, который он выдвинул из-за моего крошечного обеденного столика.

— Я могу...

— Садись.

— Да, сэр, — ворчу я.

Я плюхаюсь в кресло, морщась от боли во всех местах.

— Где еще у тебя болит?

— Я в порядке, — пытаюсь я.

— Где еще?

— Мои руки, — я показываю ему свои ладони, они были просто поцарапаны с крошечными капельками крови, которые на самом деле не вызывали особого беспокойства. — И моя спина, в основном внизу. Мне кажется, я на что-то приземлилась, или он, э-э, слишком сильно толкнул меня.

Есть что-то странно гипнотическое в том, чтобы смотреть, как мужчина сжимает челюсти. Челюсть Кольта подергивается, когда он скрежещет зубами, мышцы напрягаются, когда он сосредотачивается на порезе на моем колене. Он достает из коробки припасы, но первая же капля антисептика заставляет меня подпрыгнуть на месте.

— Ублюдок! — я кричу.

— Полегче, — ворчит он, его рука обвивается вокруг моего бедра, чтобы удержать меня в сидячем положении.

— Полегче!? — я рычу: — Это больно!

— Я знаю, детка, но не двигайся, чтобы я мог увидеть повреждения.

Он осторожно проводит по ране, белая ткань становится все краснее и краснее с каждым протиранием.

— Рана не слишком глубокая, — тихо говорит он, продолжая зачистку участка, прежде чем вытереть его насухо и достать из коробки большой белый пластырь.

— Я немного старовата, чтобы носить пластыри на поцарапанных коленях.

— Почему ты должна быть старой? — спрашивает он, умело накладывая повязку, прежде чем взять новую салфетку и начать протирать мои руки.

Я пожимаю плечами:

— Просто кое-что, что, как я думала, мне больше никогда не понадобится.

— Становление взрослым автоматически не означает, что ты не будешь ранить колени, — легкая усмешка растягивает его губы, гнев, который был до этого, ушел. — Возможен просто ожог ковра поверх ссадин.

У меня отвисает челюсть.

Он усмехается:

— Повернись, дай мне осмотреть твою спину.

— На мне ничего нет, — говорю я ему.

На мгновение что-то мелькает в его глазах, но он скрывает это и приподнимает бровь, ожидая, что я сделаю так, как он попросил.

Я встаю и поворачиваюсь, стаскиваю халат с плеч и держу его чуть выше задницы, чтобы оставаться прикрытой ниже бедер. На мне все еще лифчик, так что это не значит, что я полностью обнажена.

Первое прикосновение его пальцев к моей спине заставляет меня подпрыгнуть, их шершавые кончики вызывают шок, хотя я отчетливо вижу мозоли, затвердевшие на кончиках его пальцев.

— Здесь просто немного покраснело, — говорит он чуть громче шепота, его тон похож на скрежет, который самым восхитительным образом царапает мои внутренности. — Может быть, немного побаливает, но я ничего не могу сделать, чтобы помочь тебе почувствовать себя лучше.

— Все в порядке, — говорю я, оставаясь очень, очень неподвижной, в то время как его рука продолжает двигаться по моей коже, прикосновение подобно трепету крыла бабочки.

— Я должен был убить его, — слова произносятся так тихо, что я почти пропускаю их мимо ушей, но в каждой ноте они звучат правдиво.

Если бы я не остановила его, он бы убил Патрика.

Так почему же я его не боюсь?

— Он никогда больше не приблизится к тебе, — клянется он. — Никогда. Я обещаю тебе.

— Что ты собираешься делать? Убьешь его? — я качаю головой.

— Я хочу, — он помогает мне снова надеть халат и делает шаг назад, оставляя расстояние между нами, — я хочу похоронить его за то, что он даже подумал о том, чтобы взять то, что ты не готова отдать. Он бы причинил тебе боль, Ванесса.

— Но он этого не сделал.

— Он сделал тебе больно! — он рычит: — Окровавленное колено и поцарапанные руки — доказательства этого.

— Но ты остановил его, — говорю я ему. — Он не успел ничего предпринять.

Его глаза закрываются:

— Он больше не приблизится к тебе.

— Я тебе верю.

— Тебе надо отдохнуть, — говорит он мне, — мне пора.

— Нет! — я бросаюсь вперед: — Нет, еще нет.

— Беда, — стонет он, словно от боли, — мне нужно идти.

— Просто останься, пока я не усну? — спрашиваю я, от моей уязвимости горло горит. Его темные глаза обводят мое лицо: — Пожалуйста.

Его подбородок опускается в едва заметном кивке, и впервые почти за два года я беру его за руку. Ничто никогда не было так хорошо, как его рука, обвивающая мою, намного больше моей, сильная, но в то же время безопасная и теплая. Кольт не из тех, кто безопасен, но я знала, что с ним я никогда не буду подвергнута опасности.

Его тело возвышается над моим, когда мы направляемся в спальню. Мне нужно было принять душ, но я слишком боялась, что если я выйду из комнаты, он исчезнет, поэтому я веду его прямо к кровати. Он стоит так неподвижно, как будто боится, когда я осторожно опускаю его на матрас, а затем забираюсь рядом. Свет все еще горит, но я не возражала, не тогда, когда я могу смотреть на его лицо. Он смотрит в ответ, запечатлевая мое лицо в своей памяти.