Сама экскурсия доставила смешанное удовольствие. Шесть человек были распределены по трем вездеходам, которые ползли вдоль каньона, запланированная продолжительность — двадцать дней. Вначале они проехали по живописной местности, лабиринту каньонов, называемым Лабиринтом ночи. Однако дальше система каньонов была настолько обширной, что охватывала всю кривизну планеты; вы могли видеть либо одну стену, либо другую, а иногда и ни ту, ни другую. Это была классическая жалоба туристов на Марсе на то, что многие из его замечательных особенностей были просто слишком обширны, чтобы их можно было увидеть с земли.

В конце концов, остановки оказались более увлекательными. Их прогулки в скафандрах за пределами роверов назывались ЕВЫ, очень старая аббревиатура, отсылающая к тем дням, когда единственными людьми на Марсе были астронавты с Земли. Пул наслаждался чувством свободы, которое давали ему ЕВЫ. Он отходил от остальных настолько далеко, насколько позволяли правила безопасности, и бегал, прыгал и размахивал руками. Ночные прогулки тоже были захватывающими (при условии, что вы избегали пыльных бурь), с доминирующим в небе сиянием Юпитера и планет-близнецов Земли и Луны. Это компенсировало тусклое дневное Солнце, подумал Пул.

Он сказал Никола: — Я путешествовал по Солнечной системе от сердца Солнца до Юпитера и дальше. Но почти все свое время в космосе я провел взаперти в коробке, вдыхая чей-то переработанный пердеж.

— В последнее время в основном мой.

— Если тебе нужно пространство, чтобы бегать и размахивать руками, всегда понадобится планета.

— Верно. И давай надеяться, что у нас все еще будут доступные для этого планеты, когда все это закончится. На конечной станции Маринерис Никола, повинуясь импульсу, решила, что хотела бы продолжить путешествие и посетить равнину Эллады. Здесь, в стране туристов, лучшим способом добраться туда был полет на дирижабле.

От восточной оконечности Маринерис до западного склона этого огромного кратера было всего около тысячи километров. Однако Никола жаловалась большую часть пути. В разреженной атмосфере Марса подъемный мешок корабля, наполненный нагретым углекислотным воздухом, должен был быть огромным, чтобы выдержать приличный груз, и он делал незаметной маленькую гондолу, подвешенную к его брюху. — У меня такое чувство, будто я плыву под китом. Совсем не видно неба. И им следовало бы запретить любое летающее судно, которое не может делать петлю…

В Элладе находилась самая низкая точка Марса, где находилась колония людей под названием Локьервиль, и, как утверждалось, некоторые из высочайших архитектурных достижений современной планеты. Даже когда дирижабль пересекал огромные хребты краевых гор, Пул мог разглядеть мерцание стеклянной крыши высотой в километры, выступающей из края кратера. Это была аркология Эллады.

Зрелище внутри аркологии, как только они приземлились и сошли на грунт, тоже было поразительным. Без скафандра, рядом с Никола, Пул шел вперед по полу из шероховатого стекла, перемежающегося газонами и цветочными клумбами, в то время как перед ним стройные башни поддерживали сверкающую крышу на высоте три километра. Пул уже начал привыкать к тому, что великолепные природные особенности Марса слишком велики, чтобы постигать их с земли. Такой же была и аркология Эллады, с той разницей, что она была построена человеком — и закончена не более чем на десятую часть.

Чувствуя себя подавленным, он сосредоточился на ближайшей башне. Возможно, шириной в полкилометра у основания, сверкающего стеклом, она сужалась по мере подъема, ее четыре стороны сходились — возможно, подумал он, это было похоже на древнюю Эйфелеву башню, поднятую на огромную высоту и покрытую стеклом. Подняв глаза, он увидел еще одного такого же монстра, стоявшего во весь рост, возможно, в паре километров дальше вдалеке, и еще одного, справа от этого, и еще одного слева, и еще больше в более туманном воздухе за ним. Он мог видеть, что некоторые из нижних уровней башен были обитаемы: мерцали внутренние огни, и он мельком видел людей, снующих туда-сюда. По всему Марсу стояли такие здания, приспособленные к окружающей среде Марса двоюродные братья тех великих башен, которые теперь служили домом для большей части населения Земли.

Но для этих огромных сооружений жилье было лишь второстепенной целью. Расположенные аккуратными шестиугольными рядами, башни поддерживали эту крышу огромных окон из марсианского стекла в километрах над землей. На данный момент схема охватывала лишь около десятой части обширной окружности Эллады, но Пул знал, что конечной целью было объединить всю равнину под одним огромным потолком.

И в конечном счете марсиане планировали пойти гораздо дальше: распространить эту единую структуру прямо по всем регионам планеты с более низкими широтами, листы стекла пересекали бы горные хребты на уступах и платформах. Идея была связана как с экономикой, так и с инженерией; с такой структурой марсиане могли бы сделать большую часть своей планеты пригодной для жизни людей лишь за небольшую часть затрат, с точки зрения необходимой импортной атмосферы, на полное терраформирование.

— Ты стоишь на цветах, — сказала Никола.

Он посмотрел на нее сверху вниз, ошеломленный масштабом. — Каких цветах?

Она указала на его ноги.

Они гуляли по лужайке с зеленой травой, и он действительно забрел на клумбу с цветами — красивыми и желтыми, он подумал, что это чистотел. Он поспешно отступил назад. Теперь, оглядевшись вокруг, он понял, что растительности стало больше: деревья, лиственницы, ели, сосны, даже те, что выглядели как молодые секвойи. Это была биота высоких широт на Земле, которая, таким образом, приспособилась к холодному Марсу со слабым солнечным светом. Он знал, что на самых ранних этапах колонизации биота Австралии сравнительно хорошо адаптировалась к Марсу: жизнь на таком же истощенном ландшафте, древнем засушливом континенте, из почвы которого давно смыло большую часть питательных веществ и минералов. Он представил, что где-то под этой огромной крышей в террарии должны быть сохранившиеся образцы.

А пока чистотел.

Неожиданно Никола рассмеялась. — Цветы, — сказала она. — Растущие на открытом воздухе, на Марсе. Вроде того.

Повинуясь импульсу, он взял ее за руку. Обычно они не контактировали физически. — Давай, — сказал он. — Пойдем на вечеринку. — И он потащил ее прочь.

Так получилось, что найти вечеринку было нетрудно. Это было южное полушарие Марса, а в Элладе стояла осень: время возвращения полярных мигрантов.

Оказалось, что тысячи поселенцев, живущих в огромных мобильных местах обитания, проводили каждое южное лето на окраине южного полюса, где на поверхности обнажался водяной лед. Здесь они концентрировали слабый солнечный свет, чтобы растопить лед, и выращивали свой урожай в складных пластиковых теплицах — все это время, как узнал Пул, заботясь о том, чтобы не навредить хрупкой местной жизни, которая ютилась в капельках жидкой воды прямо под освещенной солнцем поверхностью льда.

Но марсианской зимой становилось так холодно, что на полюсе замерзала сама атмосфера, и там было девять месяцев полной темноты. И вот, каждый марсианский год (в два раза длиннее земного) мигранты собирали вещи и отправлялись на несколько тысяч километров на север, в Элладу, чтобы встретить новый сезон.

Это продолжалось веками.

Потребовалось гораздо меньше времени, чтобы возвращение мигрантов стало поводом для вечеринки, которая, как решил Пул после первых двух дней, стремилась подражать масштабам самой Эллады.

По крайней мере, для Пула стало облегчением, когда на третий день позвонил Джек Грантт и сказал, что готов обсудить их полет к Тайнику.

Добраться регулярным транспортом из Эллады в Сидонию в северном полушарии, где была база Грантта, было невозможно. Поэтому Пул использовал семейные деньги, чтобы нанять еще один, достаточно большой для дюжины пассажиров дирижабль, который они вдвоем осматривали внутри в течение трехдневного путешествия.