Гибсон колебался. — Возможно. Моделирование неопределенно.

— Я приму это как "да". Вы, герои, когда-нибудь принимаете решение без разрешения ваших роботов? — Неуловимыми движениями Никола оперировала элементами управления, и кажущийся прозрачным аппарат заскользил вдоль огромного изгибающегося столба света. — В любом случае, было бы веселее немного порулить. Дайте мне знать, когда ваше моделирование наладится.

Пул фыркнул: — Однажды пилот остается пилотом навсегда. Может, вам стоит дать мне

тоже шанс поиграть.

— Сначала немного поспите. Вы становитесь раздражительным, когда устаете, Майкл.

Что ж, он больше не спал. И она не передала ему управление, во всяком случае, на протяжении оставшейся части этого этапа снижения.

Вплоть до тахоклина. Даже Никола инстинктивно замедлила корабль при приближении к следующей границе раздела. Через восемь часов они находились более чем в ста тысячах километров под поверхностью Солнца. Это примерно четверть расстояния от Земли до Луны, с беспокойством подумал Пул. На самом деле внутри тела Солнца могла бы поместиться вся система Земля-Луна.

Нейтринное изображение показало теперь под ними что-то вроде ковра — плоскую бесконечную равнину, в которую были встроены похожие на веревки структуры, лежащие примерно параллельно. Но даже пока Пул наблюдал, он видел, как эти структуры движутся, корчатся, словно пытаясь сбежать с этого, казалось бы, бесконечного уровня: огромные формы, движимые огромной энергией. Если гранулированная поверхность казалась кишащей жизнью, по крайней мере на расстоянии, а огромные мягкие конвекционные ячейки, напротив, казались механическими, как огромный двигатель, то здесь у него снова возникло ощущение некой квазижизни. Ему было интересно, что бы сказал Джек Грантт о таких наблюдениях.

— Пейн, снова Анаксагор. Хорошо. Вы знаете, где находитесь. Это внешняя граница радиационной зоны. Дальше больше нет атомной материи, только обломки разбитых атомов: электроны, протоны и нейтроны и чертовски много рассеянного излучения. Температура уже около миллиона градусов — но давление не такое уж и большое, примерно как в мелководном океане.

— Больше трубок потока, — сказал Пул. — Это то, что мы видим там, внизу. Правильно?..

Он знал теорию. Если зона конвекции относится к эпохе паровых двигателей, тепловые потоки, следующая часть внутреннего Солнца, еще глубже, ниже этой границы, тахоклина, были подобны простому электромагнитному двигателю.

Магнитное поле Солнца создавалось и формировалось за счет вращения. Ядро и зона излучения, все, что находится ниже этого слоя, вращалось с периодом около двадцати пяти дней, подобно гигантской твердой планете. Но слои над тахоклином, зона конвекции и фотосфера, вращались медленнее, оборачиваясь примерно за двадцать семь дней на экваторе и по-разному на других широтах. При равномерном вращении магнитное поле Солнца, естественно, было бы похожим на земное, с северным и южным полюсами, и линиями потока, послушно повторяющими линии долготы, с севера на юг. Но быстро вращающееся центральное ядро нарушало эту четкую схему. Магнитное поле повсюду было затянуто локальным вращением: двадцать пять дней ниже тахоклина, двадцать семь дней выше. Итак, здесь, на тахоклине, в этой зоне сдвига, линии потока были вытянуты с запада на восток, растянуты как резинка, оборачиваясь вокруг тахоклина, этой сферической поверхности. Точно так, как Пул видел сейчас под собой.

И время от времени одна из этих огромных трубок потока, растянутая слишком далеко, отрывалась от клубка, поднималась вверх через зону конвекции и в конечном счете, прорывалась через фотосферу. Таким образом, вся солнечная погода — вспышки на Солнце, выбросы массы, которые преследовали технологическую Землю, даже полярные сияния в полярных регионах — коренятся в этом огромном скрытом двигателе.

Митч Гибсон сказал: — У меня здесь есть опытные физики, у которых текут слюнки при виде изображений, которые идут от вас. Некоторые из них жалуются, что мы не запланировали больше наблюдений. Если бы только они могли увидеть, как на самом деле отрывается трубка потока…

Никола просто проигнорировала это. — Продолжаем по плану полета.

— Пейн, Анаксагор. Согласен.

Теперь Никола с большой осторожностью маневрировала их импровизированным судном в путанице трубок потока. Когда они спускались, Пул увидел, что это был разрозненный массив, но он был трехмерным и подвижным, и ему пришлось поаплодировать, хотя и молча, мастерству Никола, когда она провела судно через эту головоломку — и дальше, вниз по этой сложной крыше, к безликому сиянию внизу.

Безликому, если не считать постоянного нейтринного сияния, исходящего из самого термоядерного ядра далеко внизу.

— Это было легко, — сказала Никола. — Вы слишком усложнили тренажеры, Гибсон.

— Обсудите это с моим боссом.

— Я действительно почувствовала боковой толчок, когда мы прошли через эту границу раздела и вошли в центральную область с более быстрым вращением. Скомпенсировала. И снижаю скорость…

Пул знал, что к чему. Каждый последующий этап путешествия, с погружением во все более сложные условия, проходил на меньших скоростях. Не предполагалось, что "Пейн" сможет пережить попадание в само ядро с его термоядерным синтезом. Но все равно потребуется еще сорок восемь осторожных часов, прежде чем они достигнут внешней границы этой зоны.

Если только не вмешаются события. Эта зона излучения могла бы быть мечтой физика, царством огромных скоплений массы и энергии. Но там было не на что смотреть, кроме сплошного газа из электронов и протонов, погруженного в ванну с постоянно рассеивающимися рентгеновскими фотонами. Сложная структура конвекционной зоны теперь стала воспоминанием; здесь ничего не изменялось, за исключением абстрактных показаний плотности, температуры и давления, а также медленно разгорающегося на нейтринных сканерах свечения центрального ядра, звезды внутри звезды, которая была источником всего этого солнечного тепла и излучения. Пул подумал, что это было похоже на падение вниз по склону абстрактного графика какого-то математика.

Время, казалось, тянулось еще медленнее.

Он пытался есть — то есть принимать твердую пищу в дополнение к питательным веществам, которые постоянно поступали в его организм. Психологи на Ларунде посоветовали, что это пойдет на пользу его моральному духу. Но, несмотря на поддержку экзоскелета, от усилий у него заболели челюстные мышцы, большая сила тяжести всю дорогу сопротивлялась ему, и он сдался.

Никола молчала так долго, что трудно было сказать, спала она или нет. Даже Митч Гибсон на некоторое время отключился от эфира, воспользовавшись собственным биологическим перерывом.

И поскольку с ним никто не разговаривал, Пул, погруженный в собственные мысли, в обстановке сенсорной депривации, на самом деле заскучал. Он не всегда мог сказать, спит он или бодрствует.

Пока Никола не пробормотала: — Майкл. Мы кое-что нашли.

Пул бросил один взгляд за пределы искусственно прозрачного корпуса. Затем он отвел взгляд. Он изучал свои панели управления, пытаясь сориентироваться.

Должно быть, он все-таки спал. Они проходили через зону излучения почти два дня — оставалось всего несколько часов до того, как они должны были достичь границы ядра и повернуть обратно. Сейчас они находились всего в трети солнечного радиуса от центра, а над их головами было почти пятьсот тысяч километров звездного вещества. Вид снаружи был пуст, и на нейтринных мониторах было видно только еще более яркое свечение ядра снизу.

Пусто, если не считать рыб, которые проплывали мимо окон.

— Рыбы? — спросила Никола.

Пул не понял, что произнес это вслух. Он посмотрел еще раз.

Рыбы, да, они были похожи на камбалу или скатов: примерно круглой формы, толще в середине, тоньше по краям — линзовидные — бледные, сероватые, полупрозрачные, почти прозрачные на визуализирующих изображениях. Но большие, каждая, возможно, пятьдесят метров в поперечнике. Отдельных особей было трудно различить, таковы были размеры и плотность стаи.