Гарри фыркнул: — Поспешные. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что группировки, выступающие за независимость на Марсе, десятилетиями экспериментировали с оружейными технологиями. Но ни одно из них не было использовано против зонда. Верно?

— Сейчас не воинственный век, Гарри, — сказала Мюриэл. — Эти посетители нашей Солнечной системы, желанные или нет, здесь; они, очевидно, сверхразвитые, сверхмощные. Война с такими существами может быть катастрофической — скорее всего, для нас, а не для них. Это то, что показывают наши теоретические исследования. Мы не хотим быть теми, кто начнет войну, если война не неизбежна.

Гарри фыркнул: — Скажи это бедолагам, сидящим под этой штукой в Элладе.

Гэа спокойно сказала: — На самом деле регион Эллады уже эвакуирован. В основном. В гипотетической зоне воздействия все еще присутствуют те, кто по какой-либо причине настаивает на том, чтобы остаться.

Гарри нахмурился. — Лета, кто захотел бы остаться?

Мюриэл сказала: — Честно говоря, оптимисты. Те, кто все еще не верит, что здесь есть злой умысел, и остались, чтобы продемонстрировать эту веру.

— Веру? — в голосе Гарри звучало недоверие. — Веру, на которую вы поставили бы свою жизнь?

— Это все еще возможно, — сказала Мюриэл. — Даже если ксили пришли из будущего, где будет война, даже если Майкл — своего рода мишень, возможно, они пришли сюда, чтобы установить мир.

Гарри фыркнул. — Мир? Скажите это выжившим. Может быть, пришло время начать показывать нам, насколько мы незначительны. О, это заводит нас в никуда. Полагаю, мы выполнили то, зачем пришли. А именно, чтобы узнать, может ли кто-нибудь из нас сказать что-нибудь новое, прежде чем этот порожденный Летой зонд упадет. Очевидно, нет. У меня есть работа. — Он поднялся с сиденья.

Мюриэл, словно нехотя, последовала его примеру. Она повернулась к Пулу, выдавив улыбку. — До свидания, Майкл. Я поговорю с тобой после всего этого…

Гэа серьезно кивнула.

Гарри посмотрел на Пула и пожал плечами.

Затем все трое перестали существовать, превратившись в мимолетные облака пикселей, которые светились, тускнели, исчезали. Внезапно Пул остался один; жилой купол был большим и пустым.

Почти жалобно он позвал: — Никола?

— Я все еще здесь. И мы получили сообщение с Марса.

— От кого?

— От Джека Грантта… На самом деле это послание человечеству.

Пул слушал. И продолжал слушать, пока истекали последние часы.

- Это Грантт из Института биологии аборигенов Сидонии, университет Кахры. Полагаю, я записываю свои неосведомленные наблюдения для потомков. Дата и время… Что ж, вы узнаете их по штампу записи.

— Моя семья в безопасности на Фобосе, что бы ни случилось. Жена, дети, внучата. Я посвящаю эту запись им. Я далеко от дома. За полмира от Сидонии.

— Я во флиттере, строго говоря, флиттере моего института, над Элладой. Я несколько осторожно кружу над Локьервиллем, в самом сердце Элладской равнины, и недалеко от предполагаемого места удара объекта, известного как зонд — хотя по мере его приближения, по-прежнему с сохранением своей скорости, в пятьдесят раз превышающей скорость убегания Марса, это название кажется все более неуместным.

— В малонаселенном мире Локьервилль на самом деле является относительно значительным сообществом. И он находится в центре радиальной сети дорог, которые соединяют его с сообществами-спутниками, разбросанными по всей равнине. Значение Локьервилля, конечно же, заключается в его уникальном местоположении. Геометрический центр Эллады, самое глубокое место на планете, представляет не только большой научный интерес, но и уникальное туристическое направление. Путешественникам нравится возвращаться домой, показывать на снимки, сделанные телескопами, достаточно хорошими, чтобы выделить Элладу, и иметь возможность похвастаться: — Вот где я был, прямо там. Вы можете увидеть это с Земли.

— И, по-видимому, именно эта геометрическая особенность привлекла сегодня внимание наших новых посетителей. Позже.

— Осталось совсем немного до падения зонда. Я пытаюсь убедиться, что нахожусь на достаточно большой высоте и достаточно далеко, чтобы не быть застигнутым ударным элементом, если это окажется именно так, или предсказанными побочными эффектами его падения.

Похоже, что расстояния, меньшего половины окружности планеты, было недостаточно, чтобы успокоить бортовой интеллект флиттера; мне пришлось отменить его протоколы безопасности.

— Наблюдатели, находящиеся в космосе, по-прежнему не фиксируют отклонений на траектории полета объекта. Еще нет. Возможно, еще есть время отвернуть.

— На самом деле, у меня сильное чувство одиночества. Не такое уж необычное чувство для ученого-полевика. И я знаю, что в некотором смысле я одинок. Почти все население Эллады, население которой превышало миллион человек, было эвакуировано. Даже крупные аркологии далеко на западе опустели. Эти стеклянные крыши, должно быть, показались сегодня очень хрупкими.

— Те, кто остается в эпицентре, даже сейчас надеются на мирный исход. Мягкую посадку. Рукопожатия и обмен флажками, я полагаю. A духовой оркестр… Как я уже сказал, я перевез свою семью далеко отсюда.

"Эпицентр". Сам по себе это ужасный, устаревший термин эпохи войн антропоцена. Но именно на этом языке, по-видимому, уместно обсуждать это событие. Алмаз размером в сорок метров, закрытый корпусной обшивкой, приближающийся со скоростью двести пятьдесят километров в секунду — трение о разреженный воздух Марса едва ли замедлит его — выделит кинетическую энергию, эквивалентную ядерному оружию мощностью в восемьсот мегатонн. Единица измерения, которая сама по себе восходит к эпохе войн…

— Ах. Кажется, я вижу это. Вспышка высоко вверху. Я позволяю чувству флиттера увести нас прочь…

— Столкновение! — Я должен — это было так быстро — я должен записать свои впечатления. И последовательность, по большей части слишком быстрая, чтобы за ней можно было уследить невооруженным глазом, но расшифрованная моими приборами.

— Я видел падения метеоритов. Такое было у каждого марсианина. На Марсе небольшие объекты часто достигают поверхности; разреженный воздух — плохая защита по сравнению с земным. Они вспыхивают, детонируют, разрываются; как правило, это рыхлые, хрупкие куски камня или льда, сами получающие катастрофические повреждения, прежде чем достичь грунта.

— Не в этот раз. Не в этот раз. Я думаю о сцеплении его алмазной сердцевины — я сам видел это, помните, в Тайнике — и еще есть неизвестная защита, обеспечиваемая его корпусной обшивкой.

— Он с визгом пронесся по воздуху, снижаясь почти прямо на меня. Я видел светящуюся плазму истерзанной атмосферы, и мои приборы говорят мне, что сам объект не пострадал. Цел до самой поверхности.

— Он упал — эта вспышка…

— Там, где был Локьервилль, и этот несчастный город был прямо под ударом, я увидел точку невыносимой яркости. У меня до сих пор пятна перед глазами. На поверхности те, кто был ближе, должно быть, погибли мгновенно, те, кто был дальше, ослепли.

— Затем мгновение того, что выглядело как восходящий град — капли расплавленной, раскаленной докрасна породы, я полагаю, втягивающиеся обратно в туннель вакуума, оставшийся после прохождения зонда. Расплавленная порода и, возможно, перегретый пар. Слой вечной мерзлоты на Марсе превратился в пар.

— Затем Локьервилль накрыла волна жара. Это была волна сжатого, перегретого воздуха, бегущая с места столкновения. Я видел взрывы среди купола и укрытий города: полагаю, все, что содержало кислород для подпитки огня, взорвалось и разлетелось на осколки. Сама поверхность дорог из стекла расплавилась.

— Затем огромный импульс энергии распространился по земле со сверхзвуковой скоростью, круговая ударная волна распространилась по самому ландшафту, сопровождая удар в воздухе. Я мог это видеть. Она превзошла прочность материала самой скалы, превратила в пыль верхний слой почвы, разрушила коренную породу. Эта волна прошла километры, прежде чем остановилась, образовав огромную насыпь из перевернутых пластов, образующих край нового кратера. И я тоже увидел что-то вроде отскока, отраженную волну, которая ударила обратно в центр, в точку столкновения, поднявши там гору с неровными краями. Таким образом, образовался новый кратер.