— Успокойся, я всего лишь обработал кожу. Тебе стоит контролировать свое тело, мне не нужно, чтобы ты подскакивала, когда я буду работать иглой. Поняла?

— Да, прости.

Погладив меня по спине, Киллиан убирает руку и, тщательно обработав кожу перед тату, отстраняется. Его рука была так близко к моему интимному месту, что я почти теряю сознание, до меня до конца доходит то, что между нами сейчас происходит.

— Будем надеяться, что у тебя нет никаких противопоказаний, иначе меня точно убьют, — бурчит парень себе под нос.

Я слышу шум и шуршание за своей спиной, а чуть позже теплое дыхание касается внутренней стороны моего бедра. О мой бог, это что же получается, лицо Киллиана так близко к… Бог мой! Бог мой! Бог мой! Как хорошо, что он не видит, как сильно расширились мои глаза.

— Ты нервничаешь, — говорит он, все еще находясь в этом компрометирующем положении. Это не вопрос, а известный нам обоим факт.

— Конечно, нервничаю. Не каждый день мне приходится готовить свое тело к тому, что рядом с киской будет иголка.

Киллиан посмеивается.

— Ты можешь отказаться. Это твоя идея, а не моя.

— Ни за что на свете. Я что, по-твоему, трусиха? Продолжай свое дело, Киллиан, молча, — со смехом говорю я и вновь отдаюсь своим же нервам.

Наконец-то раздается жужжание пистолета, и я сглатываю вязкий ком переживаний, прикрывая глаза и заставляя свое тело расслабиться. Киллиан сделает все на высшем уровне, он не позволит, чтобы со мной что-то случилось.

— Мне придется слегка прикоснуться к тебе. Это ничего?

Не совсем понимая, что он имеет в виду, я качаю головой, давая ему понять, что все в порядке.

Вот только ничего не порядке, потому что я подумать не могла, что он имел в виду мою киску. Его костяшки задевают место ровно у входа и даже трусы не помогают избавиться от ощущения трения, а от одной мысли, что он стоит там, за моей спиной, на своих сильных коленях, его дыхание обживает мою кожу, заставляет сильно возбудиться. Если я намокну, он точно это почувствует, но я не могу ничего сделать со своей реакцией. Мое тело хочет его так сильно, что даже самое невинное прикосновение может выбить меня из строя.

Я так сильно погружаюсь в ощущения от его костяшек, что даже не замечаю, в какой момент игла начинает касаться моей кожи быстрыми, точными движениями. Это неприятно, но не так больно, чтобы визжать и просить меня отпустить, и не настолько, чтобы отвлечь меня от этих дурацких мыслей, связанных с его рукой.

Еще и не помогает то, что в память врезаются картинки его вида после тренировок по баскетболу. После них у него всегда вены торчат на кисти, и это так красиво, что с недавнего времени я помешалась на мужских руках.

Когда он делает очередной непонятный мне жест машинкой, его костяшки, надавив сильнее, проходят по линии моего интимного местечка и, к моему полному ужасу, из груди вырывается отчаянный и слишком громкий для такой ситуации стон.

— Больно? — прекратив ненадолго движения пистолетом, спрашивает Киллиан.

— Нет, — пищу я, — все нормально.

Он подозрительно затих, и я уже хочу бросить взгляд через плечо или спросить в чем дело, но по кабинету снова разносится знакомое жужжание, а иголка касается нежной кожи внутренней стороны бедра.

— Татуировка совсем маленькая, осталось еще немного, — спокойным голосом говорит парень.

Неужели он совсем не возбужден? Ему эта ситуация кажется нормальной? Я схожу с ума от желания спросить у него, что он думает по этому поводу, какие эмоции испытывает. Мне даже приходится прикусить кончик своего языка, чтобы в очередной раз не выпалить то, о чем я буду жалеть. В последнее время мой рот живет отдельной жизнью и выпаливает все, что думаю, как на духу.

Не знаю точно в какой момент это произошло, но в комнате стало еще жарче, настолько, что по виску у меня течет маленькая капелька пота. Я больше не чувствую костяшек Киллиана, вместо них ощущается легкое, как дуновение летнего ветерка, прикосновения подушечек его мозолистых от долгой игры в мяч пальцев.

Я прерывисто дышу, не веря тому, что происходит и, когда пытаюсь поерзать, Киллиан резко и жестко хватает меня за бедро.

— Ш-ш-ш, — шепотом, будто озвучивает самый большой секрет, произносит он, — не дергайся.

Его пальцы возвращаются, неуверенное прикосновение подушечек становится давлением. Я ощущаю, как он слегка давит на вход, потом поднимается выше, невесомо и так сладко проводя по моему успевшему набухнуть клитору.

Не осталось сомнений. Я мокрая и он это заметил. Я думала, что мне будет стыдно или неловко, но ничего подобного сейчас не испытываю, наоборот, это желание получить нечто большее. Так хочется сорвать с себя эти злосчастные трусы и почувствовать прикосновения его кожи к моей.

— П-почему ты делаешь это? — между стоном спрашиваю я, когда его пальцы вновь начинают натирать линию между моих складок. Это не то же самое, что прикасаться к себе самой. Мы ничего толком не сделали, а я уже вся горю.

— Мне перестать? Тебе не нравится? — севшим голосом спрашивает он.

— Нет, не переставай. Нравится, — с остатками смущения отвечаю я и слышу очередной смешок.

Пистолет уже не прикасается к коже и, судя по тому, как долго, Киллиан уже закончил работу. Но он не отстраняется, не поднимается с колен, я все еще чувствую дыхание на своей коже. Он прерывается лишь на минуту, чтобы обработать и заклеить мое новое тату, а после вновь трогает меня.

Крепче схватив спинку кресла, я до боли кусаю губу, стараясь вести себя как можно менее шумно. Я не знаю, как надо стонать, чтобы это нравилось парню, но, если бы не остатки самоконтроля, я бы уже закричала. Это так приятно. Его пальцы такие теплые, их шершавость чувствуется даже сквозь ткань, цепляясь за мелкие нитки. Он чередует невесомое поглаживания с надавливанием и это сводит меня с ума.

Так хорошо, что внизу живота становится тепло, в какой-то момент мне даже хочется крикнуть ему, чтобы потрогал меня под трусами, что невыносимо хочется большего. Я так долго мечтала о его прикосновениях, что мне хочется ущипнуть себя, дабы убедиться, что это не сон и не мираж, не плод моего поехавшего на Киллиане сознания.

Вдруг один его палец надавливает на ткань трусов так, что она входит внутрь вместе с ним. Это странно, чувство трения лишь усиливает мои эмоции и, не в силах больше держаться, стону громче. Я знаю, что в нашем доме лучшая звукоизоляция, которую только смогли найти папа и Мэйсон во всем Луисвилле, но все равно рада, что Элиас свалил. Было бы очень неловко смотреть ему в глаза, если бы он услышал меня или, того хуже, зашел сюда.

— Черт, — тихо рявкает Киллиан, а его дыхание сбивается.

Наконец-то он тоже возбудился, теперь я в этом не сомневаюсь. От его ругательств ощущения усиливаются и моим новым ногтям с единорожками становится больно, когда я еще сильнее вдавливаю их в кожаную ткань кресла, практически до невозможного.

А потом все резко исчезает и меня это так сильно расстраивает, что вырывается хнычущий звук. Я уже хочу повернуться и попросить Киллиана о добавке, но не успеваю ничего сделать, потому что с меня не просто стремительно срывают тонкие, хлипкие, бесшовные трусы.

Их на мне рвут.

Какуси-боро (или какуси-бори, от яп. 隠し彫り — «скрытая татуировка») — это традиционная японская женская татуировка, которая наносилась с помощью рисовой пудры, втираемой в предварительно сделанные надрезы на коже.

Кисёбори (яп. 彫, kishobori) — это традиционные японские татуировки клятвы или обета, которые делались в знак вечной любви и преданности.

Канзаши (или кандзаси) — это традиционные японские женские украшения для волос, которые носят с кимоно.

Иноти (命) — это японское слово, которое переводится как «жизнь», «судьба» или «жизненная сила». В контексте японских гейш оно чаще всего связано с историей традиционной японской татуировки и культуры.