— Елизавета, скажи… — Иван попытался собрать мозаику в голове, — Почему «Прометей» так отчаянно жаждет навредить именно княжне Нарышкиной? На балу в неё стреляли, а сейчас это чудовище, судя по всему, поджидало в засаде именно её. Что им от Агаты нужно?

По лицу Лизы было видно, что она прекрасно знает ответ, но какая-то её часть — та, что принадлежала правящей династии — отчаянно не хотела озвучивать эту правду вслух. Великая княжна медленно повернулась к Ивану.

— Нарышкины веками были верной опорой трона, Иван, — тихо проговорила она. — Удар по ним — это прямой удар по нам. Кто-то жаждет свергнуть моего отца. Или что ещё похуже. Попробуй разбери этих фанатиков…

Из здания суда стали появляться люди. Судья Долгоруков мрачно оглядел произошедшее, задержавшись взглядом на сыне. «Наказать за непослушание и поощрить за героизм». Судья не решил, в какой последовательности он выполнит свой замысел.

По разбитому крыльцу, бережно придерживая сестру за талию, медленно поднимался Аксель. Заметив их, старый граф Долгоруков мгновенно подобрался, смахнул с мундира цементную пыль и сделал шаг навстречу.

— Ваше Сиятельство, — Аксель уважительно наклонил голову, приветствуя председателя суда. Хотя лично для него это был отец Аси. Отец девушки, которую он любил, и которую не смог спасти. Смотреть ему в глаза в этот миг было невыносимо.

— Княжич Аксель, княжна Агата, — граф Долгоруков ответил глубоким, почтительным поклоном, подобающим при обращении к членам столь древнего и высокого рода. Замешательство Акселя не укрылось от его цепкого взора. — Рад видеть вас в здравии после этого… кошмара. Скорая помощь уже в пути.

— Благодарю вас, граф, но это подождет, — Агата, измученная, но сохраняющая истинно аристократическое хладнокровие, слабо улыбнулась. — Простите, что не успела явиться к началу процесса и заставила особое присутствие ждать. Наш путь оказался… излишне тернист.

Она перевела дыхание, на секунду оглянувшись на Ивана, и твердо посмотрела прямо в глаза судье:

— Я прибыла сюда, чтобы лично свидетельствовать в защиту Ивана Токарева. Во всеуслышание заявляю: подсудимый никогда не желал мне навредить. Более того, на балу он спас мне жизнь, закрыв собой. Никаких связей с нападавшими Токарев не имеет и иметь не мог. Каждое мое слово и полную непричастность этого молодого человека к заговору готов лично подтвердить мой отец, светлый князь Нарышкин.

Судья Долгоруков внимательно выслушал её и понимающе кивнул. Авторитет и нерушимое слово рода Нарышкиных ставили окончательную точку в этом затянувшемся фарсе Тайной Канцелярии.

— Ваше свидетельство бесценно, княжна, — строго произнес Святослав Всеволодович, а затем повернулся к стоявшему рядом чиновнику. — Секретарь! Немедленно зафиксируйте показания княжны Нарышкиной в протоколе. Дело Ивана Токарева закрыто за полным отсутствием состава преступления.

Лизу обступили слуги. Филипп причитал, пытаясь выяснить, всё ли в порядке у княжны. А к Ивану размашистым шагом направлялась Ника. Губы плотно сжаты, дурацкий веер наготове.

— Токарев! — недовольно выкрикнула она, но на исходе фразы её голос предательски сорвался, обнажая скопившуюся внутри панику.

Иван не стал ни спорить, ни оправдываться. Он просто сделал шаг навстречу и крепко, без лишних слов прижал её к себе. Ника мгновенно замолкла. Вся её напускная ярость испарилась за долю секунды — девушка лишь судорожно выдохнула и, крепко прижавшись к его груди, заплакала.

С её плеч словно рухнула невидимая ноша. С каждой новой слезой, впитывающейся в робу Ивана, из неё капля за каплей выходило всё то, что она так долго носила в себе: удушающий страх прошлых часов, парализующее напряжение и затаённая глубоко внутри боль. Объятия Ивана стали для Ники той самой безопасной гаванью, где больше не нужно было казаться сильной, держать оборону или прятаться за маской гнева. В этот миг её израненная душа наконец-то смогла просто отпустить всё и начать дышать заново.

Чуть в стороне Лиза молча наблюдала за этой сценой. Внутри неё словно повернулся тугой, ледяной ключ, оставив после себя неприятное послевкусие. Происходящее ей категорически не понравилось — слишком интимным, слишком осязаемым был этот момент чужого откровения. Годы безупречного воспитания великой княжны сработали: ни один мускул не дрогнул на её лице, а сама она предпочла подавить и запереть поглубже то незваное, смутное чувство, в котором сейчас ни за что не призналась бы даже себе. «Сегодня и так произошло слишком много. Хватит…»

Вдалеке надрывно выли сирены. Совсем скоро всё здесь заполонят кареты скорой помощи, отряды полиции и дотошные следователи. Но сейчас, в этой короткой минуте затишья, слушая стук сердца Ники, Иван вдруг отчётливо понял: всё самое страшное осталось позади. Они выдержали. Они выжили. Опасность отступила.

Адреналиновая лихорадка отпускала тело, уступая место совершенно земным и понятным чувствам. Измученная за последние дни душа вдруг настойчиво и капризно потребовала чего-то простого, мирного и домашнего — например, огромную порцию истекающих соком горячих пельменей.

В полумраке тайного технического помещения было тихо — лишь мерно, отрешённо гудели серверные стойки. Синеватый свет экранов резко очерчивал морщины на лице Орлова. За последний месяц он, казалось, постарел на год.

Его взгляд неподвижно замер на центральной панели. Объектив уличной камеры, уцелевшей на углу Богородского вала, давал чёткую картинку. В центре кадра, посреди битого кирпича и обрывков проводов, лежал поверженный «Титан». Из пробитой головы всё ещё лениво вился сизый дым, а багровая броня, казавшаяся ещё час назад несокрушимой, теперь выглядела лишь грудой металлолома.

Орлов перевёл взгляд на другой экран. На фоне полуразрушенного фасада суда, Иван Токарев бережно прижимал к себе Нику, Демидов устало разминал плечи, а Елизавета о чём-то беседовала со слугами, пока из здания суда выходили люди.

Но Орлова это уже не интересовало. Спектакль был окончен.

Граф потянулся к карману, достал небольшой ключ и вставил его в замочную скважину на боковой панели главного пульта. Поворот. Щелчок.

Орлов сдвинул в сторону защитную пластину и уверенным движением переключил массивный тумблер.

В то же мгновение мягкий рабочий свет в помещении погас. Комната до самого потолка погрузилась в зловещий красный полумрак. Мониторы перед графом на секунду ослепли, уйдя в перезагрузку, а затем по ним бешеным потоком побежали строчки зашифрованного кода. Спустя несколько секунд строчки исчезли, и все экраны синхронно залило алым сиянием, в центре которого развернулась агрессивная эмблема — пламя бунта, закованное внутрь шестерёнки.

Орлов неспешно протянул руку к корпусу передатчика. Его палец вдавил кнопку связи. Выждав секунду, пока установится защищённый канал, граф придвинулся к микрофону.

В его взгляде, устремлённом на символ неповиновения, не было ненависти. Только ледяная, фанатичная уверенность.

— Говорит Прометей, — произнёс Орлов в микрофон, и его искажённый голос эхом разнёсся по скрытым узлам подпольной сети.

______________________

От Автора: Ну что, друзья… Маски сброшены. Граф Орлов — это Прометей.

У кого-нибудь закрадывались подозрения по ходу книги? Или для вас это стало полной неожиданностью?

Скажу по секрету — я оставлял подсказки =)

По всей Москве — от залитых солнцем высоток Сити до чадящих смогом промзон — одновременно пискнули миллионы смартфонов. Вспыхнули экраны планшетов в утренних кофейнях, замигали мониторы в офисах.

В эфир ворвалась заставка: строгое, изящное цифровое плетение, складывающееся в логотип Элита. Топ.

Пятнадцатилетний пацан в Бирюлёво, лениво жующий бутерброд на балконе, вылупился в экран. Двое работяг на автомойке бросили шланги. На них всех, сквозь объектив камеры, смотрела София Разумовская.