Ночь на исходе августа в Дубовом дышала созревающими яблоками, сырой землей и той хрупкой прохладой, что всегда приползает с полей в конце лета. Четырёхсотлетний дуб — негласный символ поместья — возвышался в темноте парка монументальной черной тенью. Великан словно замер в ожидании.

Саид двигался по зеркальному паркету, чувствуя, как ливрея липнет к мокрой от пота спине. Пальцы, сжимавшие поднос с фарфоровым чайным набором предательски дрожали, заставляя аккуратные чашечки тревожно позвякивать. Он глубоко вдохнул и попытался взять себя в руки. Старик знал: один неверный шаг, и он труп.

Роскошь Юсуповых вокруг душила: винный шелк стен, рамы дорогостоящих шедевров, хрусталь. Эти большие люди владели миллиардами. Но гибель им уготовил человек маленький.

Каждые сто метров Саид ловил на себе синие вспышки настенных датчиков. Система «Периметр» знала старого слугу наизусть — он возил коляску наследника с его пятилетнего возраста. Для искусственного интеллекта он был частью усадьбы. Мебелью. На то и был расчёт. Но пальцы на поручнях коляски уже побелели от напряжения.

Технический коридор. Серверный узел. Бронированная дверь всосала воздух и открылась от его карты. Саид сглотнул сухой ком.

Десятки датчиков, камер, тепловизоров — весь этот цифровой монстр доверял Саиду. До этого момента.

За пультом управления находился дежурный оператор — молодой парень в форме гвардии Юсуповых. При виде вошедшего гвардеец расслабленно откинулся на спинку кожаного кресла.

— А, дядь Саид, — пробормотал оператор, зевнув. — Ты чего не спишь? Третий час ночи. Княжичу не здоровится?

— Лихорадка у него, сынок, — мягко, по-отцовски тихо отозвался Саид, проходя вглубь комнаты и толкая коляску к стене. — Попросил чаю с мятой. Дай, думаю, и тебе чашечку занесу, ночь-то долгая. Погода вон портится, к осени дело.

Фарфоровое блюдце звякнуло, коснувшись пульта. Оператор улыбнулся, потянувшись к горячей дымящейся чашке:

— Спасибо. Реально засыпаю…

Договорить он не успел.

Из рукава ливреи в ладонь Саида скользнул гранёный стилет. Левая ладонь зажала гвардейцу рот, правая с хирургической точностью вогнала сталь под основание черепа.

Тело судорожно дёрнулось. В глазах застыло дикое, ошеломлённое непонимание. И тут же — стеклянная пустота. Саид беззвучно опустил обмякшего парня в кресло, зафиксировал голову. Будто тот просто уснул. На пульт упала одна густая капля крови.

Старик вытер лезвие о рукав, спрятал стилет. Из внутреннего кармана достал матово-чёрную коробочку. ЭМИ-скремблер мятежников.

— Прости меня, Господи… — выдохнул он в звенящую тишину.

Пальцы, только что совершившие убийство, задрожали. Вдох застрял комком в горле. Никакого торжества. Только липкий, удушливый ужас. Его загнали в угол. В ушах стоял вкрадчивый голос куратора на заброшенной окраине Белгорода и фотографии внучки в его руках. «Отключишь периметр — и она вернётся домой».

Время шло на секунды.

Его сердце бешено колотило в грудную клетку, угрожая разорвать старые вены. Металл прибора, зажатого в потной ладони, казался ему куском могильного льда.

Мысли путались. Он вспомнил маленького княжича Тимура — бледного, хрупкого мальчика, которого он двадцать лет назад впервые аккуратно пересаживал с постели в инвалидное кресло. Саид знал каждый его каприз, каждую вспышку родовой лихорадки, каждую горькую слезу, пролитую княжичем в подушку вдали от строгих глаз матери. Лакей искренне, по-отечески любил этого несчастного парня, запертого в собственном немощном теле. И прямо сейчас он, Саид, своими руками отдавал его на растерзание безжалостным волкам из подполья.

— Что же я творю… Господи, что я творю… — хрипло выдохнул старик, чувствуя, как по щеке ползёт горячая, позорная слеза.

Но выбора не было. Перед глазами стояло лицо его собственной внучки.

Превозмогая судорогу в пальцах, Саид с силой вогнал штекер прибора в сервисный разъём центрального коммутатора «Периметра». Щелчок. Старик зажмурился, словно надеялся, что если он не увидит момента предательства, то оно не произойдет.

Он нажал на тумблер.

В глубине стоек глухо хлопнул предохранитель. Зелёные индикаторы процессоров на секунду налились багровым светом и погасли. Тепловизоры на экранах сменились мёртвой серой рябью «белого шума». Датчики и лазеры ослепли. В небе над Дубовым три патрульных дрона потеряли связь, заглохли и беззвучно рухнули в темноту Корочанских лесов.

Цитадель осталась беззащитной перед наступающей ночью. Саид медленно открыл глаза, посмотрел на погасшие мониторы и обессиленно опустил голову. Он давился беззвучными слезами. Пути назад не было.

Ночь взорвалась без предупреждения.

Залп реактивных ракетниц в щепки разнес внешние КПП. Бетонные блоки и гвардейцев накрыло огненным смерчем. Воздушная волна долетела до главного здания — бронированные стекла бешено завибрировали.

Секунда — и Дубовое превратилось в ад.

Из темноты Корочанских лесов на идеально подстриженные газоны выдвинулись безликие штурмовые группы «Прометея».

Они выглядели не как партизаны, а как регулярный спецназ новой, жестокой эпохи. Штурмовая броня матово-чёрного цвета поглощала редкие блики пожара, делая фигуры бойцов почти невидимыми в дыму. Лица скрыты за багровыми визорами тактических шлемов. Грудь каждого стрелка закрывал тактический разгрузочный жилет с кроваво-красными стропами-фиксаторами. По центру бронепластины горела рельефная, агрессивная эмблема — выжженное пламя бунта, закованное внутрь шестерёнки. Символ человека труда, восставшего против господ.

— Тревога! Нападение! — прорезал темноту парка истошный крик, тут же срезанный пулемётным свинцом.

Мятежники из «Прометея» били на упреждение, не оставляя шансов. Из сопел ранцевых огнемётов с хищным рёвом вырвались тугие струи жидкого напалма. Огненные дуги полоснули по окнам казарм личной гвардии Юсуповых, намертво запечатывая выходы. Белоснежный мрамор фасада на глазах покрывался жирной копотью.

Штурмовики первой линии рассредоточились, упав на колено. Стрельба велась короткими сериями по три патрона. Элитную гвардию выкашивали прямо на пороге охваченных пламенем казарм. Каждого, кто успевал выскочить из огненного капкана, штурмовой огонь буквально вжимал обратно в бетон. Вольфрамовые сердечники с легкостью кололи композитные пластины гвардейских бронежилетов, превращая их в крошево. Защитники усадьбы падали, даже не успев вскинуть оружие.

Запоздало, с надрывом заревели сирены внутреннего контура безопасности, запитанные от резервных аккумуляторов. Во всём поместье зажглось тревожное багровое освещение, выхватывая из темноты гильзы, веером летящие на газон.

Мятежники ворвались внутрь, сминая выбитые двери. Оставшиеся в живых офицеры охраны Юсуповых приняли безнадёжный бой прямо в парадных залах дворца.

Воздух переродился в удушливую, горькую взвесь пороховой гари, в которой захлебывались крики и стоны. Дворец, веками копивший тишину и величие, теперь содрогался от непрекращающегося грохота. Ослепительные росчерки трассирующих снарядов с яростным треском вгрызались в безупречную белизну античного мрамора, заставляя статуи богов и императоров осыпаться на пол крошевом былого величия. Израненные панели из красного дерева с треском разлетались в щепки.

В этой безумной пляске свинца гибла история: пули вырывали куски холстов, безразлично кромсая мазки Репина и топя в огне бушующие волны Айвазовского. Сверху, сорванный с кованых цепей, обрушился хрустальный ливень. Многопудовые люстры разбивались вдребезги, и этот звон перекрывал даже пальбу. Тяжёлые, обжигающе горячие гильзы сплошным потоком хлестали по зеркальному паркету, с сухим шуршанием перемешиваясь со стеклянными слезами и первой, еще теплой гвардейской кровью. Рушилась не просто усадьба — солдаты «Прометея» остервенело уничтожали фундамент старого мира.