Но шоу не закончилось. Лисандр резко развел руки в стороны, и эти искры снова пришли в движение. Неоновые песчинки зависли под хрустальным куполом, образуя живую, медленно вращающуюся карту созвездий и далеких галактик. Зал ахнул. Казалось, что все очутились посреди открытого космического пространства. Лисандр сложил новую фигуру пальцами, и созвездия начали плавно перетекать друг в друга.

Ваня замер, не в силах отвести взгляд.

«Он что, контролирует положение каждой частицы? Это как удерживать в воздухе облако металлической стружки с помощью одного-единственного магнита. Гениально».

— Ну как тебе? — тихо спросил Гриша, широко улыбаясь и косясь на ошеломленного друга.

— Это лучшее, что я видел в этом дворце, — честно признался Иван, медленно опуская руки после аплодисментов.

Иван проводил удаляющегося после завершения выступления Лисандра долгим, тяжёлым взглядом. Когда фигура мастера скрылась, в груди механика внезапно шевельнулось странное, щемящее чувство тоски. Иван сам удивился этой эмоции. Он впервые в жизни видел живого, настоящего артефактора, и сейчас его буквально распирало от десятков вопросов, ответы на которые знал только этот человек. Хотелось сорваться с места, догнать, схватить за рукав и спросить о главном — о том, что не давало спать по ночам.

Но Лисандр ушел, унося свои тайны с собой.

Артефакторы в Империи были кастой неприкасаемых и невидимых. Они никогда не светились в кричащих заголовках новостей, не мелькали в интернете, не ходили на светские ток-шоу и не вели медийную жизнь. Их словно не существовало в публичном поле — ни лиц, ни голосов. Творения их рук стоили миллионы, а порой и миллиарды, но сами создатели будто оставались бесплотными призраками. Сам факт того, что Ивану, парню с рабочей окраины, вообще удосужилось сейчас наблюдать легенду вживую, почти на расстоянии вытянутой руки, был невероятным, пугающим везением.

Просмаковав впечатления, Иван поймал себя на чувстве диссонанса.

Гриша толковал о сакральных ритуалах, таинствах, мистических энергиях и прочих эзотерических фентифлюшках, которыми, по слухам, эти великие мастера сдабривали свои изделия при ковке. Иван ждал увидеть какого-нибудь фигляра или банально шамана в ритуальных одеждах, не доверяя подобным россказням. Но Лисандр не выглядел лжецом или аферистом. В его манере держаться, в скупых движениях Иван распознал характер. Упрямство и стальной стержень матёрого техника, инженера до мозга костей, а вовсе не дешевого фокусника, пускающего пыль в глаза. «Что-то не складывается. Что я упускаю?»

Мысли о технике улетучились в миг, когда Иван наконец заметил Елизавету.

Сложно принять правду, но он интуитивно пытался найти великую княжну взглядом в толпе здесь с самого начала. К ней у Ивана, как и к артефактору Лисандру тоже было немало вопросов. Да и в целом Лиза ничего так.

«Балбес, остановись!» — одернул себя Иван и отвел взгляд.

Сотни гостей синхронно обернулись к дверям бального зала, когда торжественные аккорды оркестра взвились к самому куполу.

Распорядитель бала, чеканя каждое слово в такт ударам своего латунного жезла, провозгласил:

— Дамы и господа! Граф Аристарх Валерианович Разумовский, сиятельный ректор Академии, в сопровождении графини Разумовской!

Двери плавно разошлись, озарив деда и внучку янтарным светом. На строгом парадном сюртуке ректора поблескивали боевые ордена. Но в эту секунду взгляды всей молодой элиты Империи были прикованы не к нему.

Каплевидные серьги и неземной красоты колье из чистейшей Лазури окутывали Софию ореолом власти. Она держала деда под руку. Её облегающее чёрное платье выгодно контрастировало с ее медово-карамельными кудрями.

По залу пронесся восторженный вздох. София смаковала каждый миг триумфа. Послание было ясно как день: в зал вошли победители.

У мраморной колонны, вцепившись ноготками в веер, пыталась совладать с собой Дилара. Пышное рубиновое платье, до этого казавшееся ей бушующим огнем, померкло для нее на фоне Софии.

Рядом с ней, бледный и взъерошенный, переминался Паша. Граф пытался делать вид, что разглядывает лепнину на стенах или пузырьки в своем бокале — только бы не смотреть в сторону Софии. «А то Диля пришибёт.»

Аристарх Валерианович, скупо улыбнувшись внучке, аккуратно отпустил её руку и хозяйским шагом направился к ложе преподавателей.

Оставшись одна в центре внимания, София плавно повела плечом. К ней тут же подлетели подружки.

— Софи, это просто разрыв! Какое колье! — восторженно захлопала ресницами Катя, едва не пролив шампанское от избытка чувств. — Юсупова сейчас просто лопнет от злости, ты видела её лицо?

Маша вальяжно пригубила из своего бокала, хищно прищурившись:

— Признавайся, дорогая, где дедушка откопал такие камни?

— Ну что вы, девочки, — София кокетливо улыбнулась, принимая похвалу. — Я всего лишь…

Распорядитель бала вновь ударил жезлом о паркет, а его микрофон неприятно скрипнул.

Разговоры в зале оборвались. Гости замерли, застигнутые врасплох столь скорым и стремительным анонсом.

София, стоявшая в окружении своих верных обожателей, раздражённо прыснула и едва заметно топнула туфелькой. Ещё мгновение назад она была бесспорным центром вселенной, купаясь в лучах чужой зависти и лести.

Распорядитель хорошенько прокашлялся, торопливо отводя микрофон в сторону, спешно наладил аппаратуру и вновь повернулся к притихшей толпе. Его голос, усиленный динамиками, торжественно провозгласил:

— Дамы и господа! Светлая княжна Агата Львовна Нарышкина!!!

Музыкальные инструменты смолкли, оборвав помпезную симфонию на полуслове.

Пожилой дирижёр замер, так и не опустив тонкую, испещрённую венами руку. В своем возрасте Бенедикт Карлович знал об искусстве всё — и не знал ничего, потому что истинное творчество всегда презирало сухие академические каноны.

Настоящая музыка никогда не рождалась из безупречного попадания в ноты, из послушного следования партитуре или выверенных механических движений смычка. Она дышала только тогда, когда творец безжалостно выворачивал себя наизнанку, вкладывая в каждую фразу собственную жизнь, невысказанную изломанную судьбу и те шрамы, о которых не принято говорить в приличном обществе.

Музыка требовала крови. Она требовала боли, настоящей, живой и острой, без которой любой оркестр оставался лишь дорогой, идеально отлаженной, но мёртвой машиной, призванной развлекать сытых хозяев.

Маэстро всю жизнь жаждал не парадного блеска великой Империи, а чистой, ускользающей искренности. И сейчас, всматриваясь в застывшую на пороге девушку, он вдруг почувствовал, как в его сердце, уставшем от фальши и картонного пафоса, натянулась и лопнула невидимая струна.

В хрупком силуэте Нарышкиной, Бенедикт Карлович не увидел ни грозного титула древнего рода, ни мистического могущества провидицы. Лишь бескрайний океан одиночества. Её боль была осязаемой, как ледяной сквозняк, ворвавшийся в душный зал.

Дирижёр понял: если он сейчас не сыграет для неё, то его собственная жизнь, растраченная на бездушные придворные рауты, окончательно потеряет смысл.

Бенедикт Карлович яростно вскинул руки, требуя от музыкантов невозможного — выдать ту самую жизнь и ту самую боль, что жгла его самого. Смычки коснулись жил так нежно и надрывно, будто перерезали артерию самого времени, и в испуганный вакуум зала полились первые, тихие аккорды рахманиновского «Вокализа».

Агата сделала первый шаг по натёртому до зеркального блеска мрамору. Восемнадцатилетняя княжна Нарышкина, которую в кулуарах высшего света окрестили «Полярным призраком», казалась здесь бесконечно чужой. Её простое, закрытое белое платье с длинными рукавами, лишённое кричащего лоска, выглядело почти по-детски трогательно среди парчи и бархата.

Дворяне расступались перед ней, торопливо образуя живой коридор. Ни одной улыбки. Ни одного тёплого взгляда. Опора престола встречала Нарышкину сдержанными кивками, в которых читался не этикет, а желание поскорее отгородиться от провидицы.