Вены на шее Ивана вздулись, и он закричал во всю мощь своих легких, перекрывая хаос вокруг:

— Врача! Срочно нужен врач!

Степан Воронов — для своих просто «Ворон» — привычным движением заблокировал спусковой крючок, закинул винтовку за спину и скользнул по натянутому тросу вниз. Пятьдесят лет — не лучший возраст для акробатики, старые раны, полученные еще в окопах на войне с османами, противно заныли. Но Ворон даже не поморщился. За свою жизнь он нюхнул столько пороху, что эта высотная прогулка казалась детской забавой.

Внизу, в зажатом между помпезными корпусами МВМА переулке, уже молотил движком матово-чёрный фургон.

С крыши послышался шум. Ворон посмотрел наверх и сплюнул. На самом краю карниза, подсвеченный неоновыми вспышками этого чертова праздника, застыл преследователь. Не молодой холёный графчик, а поджарый боевой офицер. Михаил Романов собственной, мать его, персоной. В его правой руке блестела парадная шпага.

«Ишь ты, каков сокол, — зло ухмыльнулся про себя Ворон, — боевой ветеран, а с зубочисткой против калибра попёр».

— Лёха, Седой, прижмите эту птицу! — рявкнул Степан в рацию, едва его берцы коснулись асфальта.

Двери фургона распахнулись. Лёха — бывший десантник, такой же работяга из пригорода, у которого эти господа в свое время отобрали землю под очередное поместье — ударил из автомата на подавление. Свинцовый шквал знатно проредил бетонную кромку крыши прямо под ногами сиятельного офицера, заставив того убрать свою шрамированную физиономию обратно в тень. В воздухе запахло сладковатым пороховым дымом — запахом, который Ворон любил больше всего на свете. Это был запах равенства. Перед пулей все были равны — и простолюдин, и князь.

Ворон запрыгнул в душный салон фургона. Седой врубил передачу, и машина с матёрным визгом резины рванула с места. Бронированные двери захлопнулись, отрезая их от паникующего муравейника Академии.

— Уходим через южные, — бросил Седой, наваливаясь всем весом на руль, чтобы вписать тяжелую махину в крутой поворот аллеи.

Сердце стучало ровно. Адреналин больше не пьянил Ворона, как в молодости, а лишь делал мысли кристально четкими. Он ненавидел МВМА. Ненавидел эти мраморные колонны, эти золотые унитазы и сытых, наглых деток, которые с рождения считали себя полубогами только потому, что у них в жилах течет какая-то светящаяся жижа. «Прометей» пришел, чтобы доказать: богов здесь нет.

Вдруг Лёха, прильнувший к смотровому окошку, выматерился:

— Степан, глянь наверх! Этот сумасшедший по крышам чешет!

Ворон прильнул к стеклу. Мать его… Романов не отступал. Он летел по крышам лекционных корпусов параллельно их фургону, словно гончая на охоте. Мундир развевается, гвардейская прыть прет через край. На глазах Воронова этот битый жизнью штабной волк с разбегу перемахнул трехметровый провал между зданиями, технично перекатился и снова припустил.

«А у старого черта есть еще порох.» — с уважением подумал Степан.

Фургон вылетел на прямую перед выездом. Впереди маячили кованые ворота Академии. Охрана на посту только-только начинала поднимать автоматы.

— Крепче держись! — гаркнул Седой.

Удар получился знатным. Бампер фургона с мясом вырвал вековые створки. Машину подбросило, Лёха больно приложился плечом о заплечную турель, но Седой удержал руль. Вильнув задом на разбитом асфальте, фургон на полной скорости вылетел на широкое, залитое оранжевым светом фонарей ночное шоссе.

Ворон бросил короткий взгляд через заднее стекло и онемел.

Сиятельный полковник всё-таки достал их. Этот дьявол каким-то чудом сиганул прямо с крыши — с высоты чертова третьего этажа, не меньше! Сгруппировался в воздухе, перекатился по мокрому газону у самого тротуара и уже вскакивал на ноги. Его парадный колет был перемазан в грязи и траве, а из-под насупленных бровей полыхал лазурный свет.

Уходят!

Габаритные огни фургона уже превращались в две маленькие красные точки, растворяясь в редком потоке ночной Москвы. Пешком не догнать. Дар не дотянется. Внутри Михаила всё закипало от бешенства.

На дороге послышался нарастающий рёв мотора. Спортивный мотоцикл шёл, закладывая плавный вираж.

Михаил шагнул прямо на проезжую часть, перекрывая дорогу ночному гонщинку. Ментальный импульс приказа ударил по водителю байка, словно невидимый таран.

Мотоциклист вдавил тормоза. Заднее колесо занесло, байк с визгом прочертил резиной асфальт и замер в полуметре от Романова. Руки парня на руле дрожали, сквозь визор шлема на Михаила смотрели округлившиеся от шока глаза молодого паренька.

— Именем Императора, стойте! — грохотнул голос Михаила.

Князь схватил парня за плечо и буквально сдернул его с сиденья на асфальт, тут же перемахивая через седло.

Он крутанул ручку газа до упора. Мощный мотор взвыл, словно раненый шершень. Мотоцикл встал на заднее колесо, вырвал клочок дорожной разметки и пулей устремился в ночную темноту проспекта — вслед за ускользающими огнями фургона.

Михаил осознал причину своего провала на крыше Академии: против него играла не уличная шваль, а профессиональные псы. Их натаскивали, жёстко вбивая умение сопротивляться ментальному давлению. Смять, выжечь такую защиту на полной скорости означало одно — превратить мозги противника в бесполезную дымящуюся кашу. А подыхать ублюдкам из фургона было рано. Михаил должен был взять их живыми. Любой ценой.

— Лёха! Распахивай корму! — гаркнул Ворон, перекрикивая надрывный рев мотора.

Фургон вынесло на ночную Краснопресненскую набережную. Москва снаружи потеряла четкость, превратившись в дикую мешанину из фар, неона и желтых огней фонарей. Седой выжимал из движка всё до капли. Стрелка спидометра стремительно летела к отметке в две сотни, а кузов бросало на виражах так, что швы трещали, а всё содержимое ходило ходуном.

Лёха врубил сервопривод, и задние двери фургона с лязгом разошлись в стороны. В салон мгновенно ворвался ночной ветер, пахнущий сыростью реки, жженой резиной и бензином. Ворон, уже защелкнувший карабин страховочного ремня на поясной петле, упал на одно колено прямо у среза пола. Автомат лег в ладони, даруя привычную уверенность.

Позади машины, прыгая на дорожных стыках, рос силуэт спортивного байка. Романов шёл за ними след в след. Его гвардейский колет трепетал на ветру, а лазурные глаза горели сквозь ночь, как два дьявольских прожектора.

— На, получи, сиятельство! — прорычал Ворон и нажал на спуск.

Карабин рявкнул, выплевывая короткую, злую очередь. Ворон целил чётко под переднее колесо мотоцикла, рассчитывая пустить полковника кувырком по асфальту. На такой скорости пули должны были разнести покрышку в хлам. За долю секунды до того, как свинец вспорол дорожное полотно, байк под князем вильнул вправо. Пули лишь высекли сноп искр из асфальта там, где мотоцикл должен был оказаться.

«Менталист хренов!» — зло сплюнул Ворон, мгновенно корректируя прицел. Лобовая атака против него не сработает.

— Лёха, мочи его! — скомандовал Степан.

Они ударили в два смычка, создавая плотный, перекрестный свинцовый веер. Ворон яростно вжимал спуск, ведя карабином на опережение, а Лёха заливал трассу длинными очередями, выбивая из асфальта фонтаны крошки и заставляя ночную набережную содрогаться. Пули влетали в сантиметрах от виляющего байка, срезали зеркала заднего вида и рвали колесами воздух, но Романов, закладывая безумные виражи, пролетал сквозь этот ад невредимым, упрямо сокращая дистанцию.

А в следующий миг, на проспекте начался настоящий ад.

— Степан, твою мать, что за дурь?! — истошно заорал Седой из кабины, отчаянно крутя руль. — Нас подрезают! Они все с ума сошли!

Ворон глянул вперед, и у него перехватило дыхание. Романов, судя по всему, врубил свой дар на полную, дотягиваясь разумом до всех водителей поблизости. Гражданские машины, мирно ехавшие по своим делам, вдруг начали вести себя как стая дрессированных псов. Слева какой-то паркетник, водитель которого явно потерял контроль над собственными руками, с пустыми глазами резко крутанул руль, и на полной скорости протаранил бочину их фургона. Удар! Скрежет разрываемого металла заставил фургон подпрыгнуть.