Отец медленно отложил нож для мяса. Сурово, по-генеральски прищурился. В зале стало тихо, как перед взрывом динамита на руднике. Георгий Виссарионович поднялся со своего кресла, неторопливой, тяжёлой походкой подошёл к притихшему сыну и положил свою огромную ладонь ему на плечо. Гриша внутренне сжался, ожидая жестокого разноса за неуважение к традициям.

— Сын, — вкрадчиво начал Георгий, но вдруг его суровые усы дрогнули в хитрой усмешке. — Мне тоже было чертовски страшно, когда я за твоей маман ухаживал. Еще бы! Такая красивая, такая статная… Само великолепие! Фигура — чистый титан, характер — кремень! Попробуй к такой подступись…

— Ой, Жорж, ну прекрати, засмущал при детях! — кокетливо отозвалась мама с другого конца стола, прикрывая лицо ладошкой, но лучась от удовольствия.

— Так что ты давай, не тушуйся, паря! Демидовы назад не сдают! — Георгий с хохотом снова припечатал ладонь к спине сына и высоко поднял свой кубок. — Тост! За нашего Гришу и его боевой характер! И за невесту твою!

— За Гришу! Ура-а-а! — грохнул зал, хрусталь снова радостно зазвенел.

Гриша лишь обречённо вздохнул.

Вечер опустился на Невьянск. Праздничный шум в зале наконец-то начал стихать, уступая место сонной тишине. Гриша сидел на краю кровати в своих покоях, устало опустив плечи. Парадно-выходной жакет был небрежно брошен на стул, а ворот рубашки расстёгнут. В руке богатырь сжимал многострадальный смартфон, который он всё-таки отвоевал у диванных подушек в гостиной.

На экране светилось рекордное количество пропущенных от одного и того же абонента. Парень провёл пальцем по стеклу, вызывая Нику, и прижал трубку к уху, чувствуя, как колотится сердце после семейных расспросов.

— Ника, добрый вечер, — проронил он в динамик, растирая свободной рукой затекшую шею. — Прости, что так долго не набирал. У меня тут…

— Гриша, заткнись! — сорвавшимся на хрип голосом бесцеремонно выпалила Ника. — Иван пропал! Я не знаю, где он!

Демидов мгновенно подобрался, выпрямляя спину. Сонливость и усталость слетели с него в секунду, а потомственный дар внутри заворочался, откликаясь на стресс.

— В смысле пропал? — быстро спросил он. — Врач мой ему швы снял, Ваня домой поехал, в свой район. Он мне сам говорил, что отлёживаться больше не будет.

— Ага, поехал! И ка-а-ак приехал! — Ника почти кричала, в её голосе звенели слёзы, которые суровая девчонка из гаражей обычно никогда себе не позволяла. — Он позвонил мне днём. Сказал, чтобы я срочно набрала тебя, и бросил трубку. Я сорвалась, прибежала к нему в квартиру, а тут… Тут ад, Гриша! Дверь выбита вместе с косяком. Замки срезаны. Внутри всё перевёрнуто вверх дном, мебель поломана, книги на полу… Его здесь нет!

В трубке послышался её судорожный, рваный вдох.

Молодой Демидов замолчал. В его голове сейчас с пугающей скоростью начали складываться элементы мозаики. Обычные бандиты так действовать не стали бы.

Здесь сработал кто-то другой. Кто-то, у кого были полномочия. Голос Гриши прозвучал как приговор:

— Его забрала Тайная Канцелярия.

Для своего уединённого визита в Государственную Третьяковскую галерею Елизавета выбрала зал русской живописи девятнадцатого века. Шаги её свиты — нескольких фрейлин, тихо перешёптывающихся позади, и телохранителей в штатском, рассредоточившихся по периметру, — тонули в глубоком ворсе ковровой дорожки.

Лиза остановилась перед шедевром Василия Пукирева.

Она смотрела на бледное лицо юной невесты, на её покорно опущенный взор и на старого, иссохшего, покрытого орденами чиновника, стоявшего рядом. Настоящая трагедия, застывшая в масляных мазках. Род превыше всего, как говорится.

Из полумрака соседнего зала бесшумно появилась фигура Филиппа. Он поклонился.

— Ваше Императорское Высочество, — негромко, так, чтобы слышала только Лиза, произнёс он. — Срочной аудиенции просит княжич Григорий Демидов. Утверждает, что дело не терпит отлагательств.

Елизавета повела бровью. Григорий Демидов? Уральский богатырь, который неделю назад голыми руками удерживал рухнувшую хрустальную люстру на балу МВМА? Мысли Лизы мгновенно выстроились в чёткую логическую цепочку. Демидов никогда не искал с ней светских встреч. Но он был единственным, кто близко общался с Иваном.

— Хорошо, Филипп, — спокойно ответила княжна. — И оставьте нас. На расстоянии видимости.

Через минуту в зал вошёл Гриша. Для Елизаветы его появление ознаменовалось тяжёлым смещением ментального фона. Гриша выставил перед собой плотный барьер дворянского этикета, двигался плавно и склонил голову в идеальном, глубоком поклоне. Но Лиза видела его насквозь.

Психоэмоциональный контур уральского великана буквально полыхал. Под напускной маской спокойствия скрывался жужжащий рой тревожных мыслей. Он старался не выдать этого, искусно контролируя тело — дышал ровно, держал спину, — при этом Лиза отчётливо считывала фонящий от него страх за…чужую жизнь.

— Ваше Императорское Высочество, — Гриша поклонился. — Ваш дядя проявил истинную императоскую храбрость, бросившись в погоню за мятежниками. Позвольте узнать, как он держится?

— Приветствую вас, Григорий Георгиевич. — Лиза скупо улыбнулась. — Благодарю за доброе слово. Его высочество Михаил держится…нашими молитвами.

Услышав это, Гриша почувствовал, как внутри него разлилось мимолетное, но искреннее облегчение. Новость о том, что полковник жив, по-настоящему обрадовала молодого богатыря. Михаил Романов был одним из немногих преподавателей МВМА, кому Демидов симпатизировал всем сердцем. За суровым, порой жестким нравом кадрового военного Гриша всегда безошибочно угадывал нечто большее — редкую, глубинную справедливость. Полковник никогда не смотрел на титулы. Он словно взвешивал на невидимых весах слова и поступки каждого ученика, будь то наследник древнего княжьего рода или обедневший барон, и каждому воздавал по заслугам. А может, этот несгибаемый, чисто военный нрав Михаила невольно напоминал Грише о родном доме на и суровом отце-генерале.

Демидов чуть заметно склонил голову, стараясь сохранить ровную интонацию:

— Вся Академия потрясена его отвагой, Ваше Высочество. Принять на себя такой удар — на подобное способны единицы. Искренне желаю Его Высочеству скорейшего выздоровления и возвращения в строй.

Елизавета благодарно кивнула и сделала приглашающий жест в сторону экспозиции:

— Прогуляемся? Рада видеть, что ваши раны затянулись, ваше сиятельство. Вы тоже проявили себя отважно в ту ночь.

Они неторопливо пошли вдоль стены, сохраняя чинную, предписанную строгим дворцовым протоколом дистанцию.

Просторные залы Третьяковской галереи, залитые мягким, рассеянным светом, дышали вековой историей. Вокруг них, закованные в тяжелые позолоченные рамы, безмолвно застыли великие полотна русских мастеров — от масштабных пейзажей до строгих портретов ушедшей эпохи, чьи персонажи, казалось, провожали взглядом высоких гостей. Сквозь окна пробивались тусклые лучи осеннего солнца, в которых лениво кружились золотые пылинки. Под сводами залов витал особый, ни с чем не сравнимый дух старой галереи — тонкий аромат масляных лаков, патины, дерева и благоговейной тишины, которую лишь изредка нарушал далекий тихий шорох шагов рассредоточенной по периметру охраны.

Лиза плавно качнула головой, изящным жестом руки указывая на масштабное полотно Ивана Крамского «Христос в пустыне»:

— Удивительная глубина, не находите?

Гриша остановился у картины, заложив руки за спину. Его взгляд зажёгся интересом. Он шагнул чуть ближе к холсту, словно проживая каждый миллиметр картины.

— Посмотрите, как безжалостно линия горизонта режет холст пополам. Крамской будто нарочно опустил небо, создавая тяжесть, которая физически давит сверху. Давит на плечи, на сознание.

Гриша замолчал на мгновение, вглядываясь в холодные, серые оттенки предрассветных сумерек. Его пальцы едва заметно дрогнули.