— Ты предал меня, — вкрадчиво произнёс Тимур. — Ты предал мой дом, мою семью.

— У меня не было…выбора, — хрипло выдавил Саид.

Тимур посмотрел ему в глаза последний раз.

— Прощай, Саид.

Указательный палец Саида, против его воли, потянул спусковой крючок на себя.

Раздался выстрел.

Тело старого лакея обмякло и медленно осело, уткнувшись головой в колесо инвалидного кресла.

Лазурный свет в глазах Тимура погас, уступая место невероятной усталости. Княжич тут же схватился за грудь, заходясь в диком, раздирающем кашле. Лихорадка словно выжидала момент, когда он снова станет слабым, и зашептала в ухо: «Что, дорогой, понадеялся от меня избавиться? Да кем ты себя возомнил?»

В глазах потемнело. Мутило так, как никогда в жизни. Тимур буквально согнулся в кресле.

Он хотел мятного чая. Хотел позвать Саида. Ах, да…

Последнее, что он услышал, теряя сознание — приближающийся топот множества тяжёлых сапог.

Вечерняя Москва тонула в огнях. И в знаменитых столичных пробках. Но для бронированного «Ауруса» существовали иные законы. Чёрный лимузин уверенно рассекал Кутузовский проспект по разделительной полосе. Спереди и сзади его плотным щитом вели два внедорожника сопровождения. Проблесковые маячки на их крышах агрессивно расцвечивали асфальт сине-красными сполохами, пока автомобили горожан жались к обочинам. Москва уступала дорогу высшей крови.

На заднем сиденье «Ауруса», укрытый от шума улицы, расположился граф Орлов. Темные волосы с лёгкой проседью на висках. Аккуратная эспаньолка. Строгое пальто поверх мундира. Композицию завершала элегантная трость с золотым набалдашником в форме орла.

Возглавлять Тайную канцелярию Империи означало добровольно обречь себя на вечную, пожирающую изнутри паранойю. Это была тяжёлая, изнуряющая работа, где за ошибку расплачивались кровью, а мир делился не на друзей и врагов, а на угрозы явные и затаившиеся. Служба приучила Орлова мыслить категориями опережающего удара: истинный враг Отечества должен был быть обезврежен, скомпрометирован или бесспутно ликвидирован ещё до того, как в его голове созреет сам замысел измены.

Особенно сейчас, когда учащающиеся, сокрушительные аномальные диверсии «Прометея» превратили жизнь его ведомства в непрерывный кризисный режим. Аналитики канцелярии не спали неделями, просеивая тонны шифрованного трафика, а оперативные группы одна за другой выезжали на зачистки подпольных ячеек. Логика и долг требовали, чтобы Орлов прямо сейчас находился в центральном ситуационном штабе и лично координировал охоту на мятежников.

Но короткий, ледяной шифр, пришедший по линии закрытой связи, перечеркнул все текущие приоритеты.

Личный вызов Белого Льва.

Зачем Светлому князю Нарышкину потребовалась эта срочная встреча наедине? Что Прорицатель увидел в своих бесконечных, пугающих нитях вероятностей? И, главное, что может быть сейчас важнее, чем разобраться с разрастающейся заразой «Прометея»? Если Нарышкин заставил главу Тайной канцелярии бросить все дела и лично прибыть на поклон, значит, над Империей нависло кое-что гораздо более страшное, чем прямые теракты бунтовщиков.

Кортеж плавно свернул к закрытому, усиленному мабо-барьерами подземному въезду самого высокого небоскрёба комплекса, где в полутьме уже вспыхнули контрольные сканеры безопасности.

Цифровое табло, вмонтированное в зеркальную панель скоростного лифта, стремительно сменяло цифры: 70… 85… 93… 99… От бешеного перепада давления едва ощутимо заложило уши. Лицо графа Орлова оставалось непроницаемой, точёной маской — лишь пальцы чуть сильнее сжали золотую орлиную голову трости, пока внутренний аналитик высчитывал секунды.

Кабина мягко замерла, двери беззвучно канули в пазы, и безупречно поставленный электронный голос отчеканил:

— Сотый этаж. Выход на смотровую платформу разрешен.

Орлов шагнул из остеклённого нутра на открытую платформу, и в лицо ему тут же ударил хлесткий порыв ночного ветра, гулявшего на трехсотметровой высоте. Крыша небоскрёба буквально дышал, слегка вибрируя под ногами. Место для тайной встречи казалось более чем странным: здесь, в царстве туч и ледяных сквозняков, любой разговор глушился свистом ветра. Но у Белого Льва всегда были свои, недоступные смертным причины.

А вот и сам князь.

У самого края карниза, заложив руки за спину, неподвижно замер Светлый князь Лев Нарышкин. Порывистый ветер хищно трепал его ослепительно белы волосы и полы распахнутого пальто, но старый Прорицатель, казалось, вовсе не замечал царившего здесь пронизывающего холода.

Он молча смотрел вниз, где в бездонной ночной чаше простиралась Москва — светящаяся, пульсирующая электрическими артериями матрица гигантского мегаполиса. Нарышкин стоял над ней, словно верховный архитектор, равнодушно оценивающий прочность собственного творения перед приближающимся штормом.

Лев Нарышкин был столпом Империи. Официально — советник Его Величества по особым поручениям, человек, чья подпись стояла под тайными протоколами, меняющими границы государств без единого выстрела. Искуснейший политик и интриган своего времени, он плёл паутины дворцовых заговоров с той же лёгкостью, с какой иные плетут кружева. Но народная молва звала его иначе. За ослепительную белую гриву, за царственную стать и за то, как бесшумно и неотвратимо он расправлялся с врагами короны, его прозвали Белым Львом.

Нарышкин пережил сотни дуэлей. Шпаги ломались о его защиту, пистолеты давали осечку, а яд в кубках терял свою силу или обращался против самих отравителей. Говорили, что ни одна сталь не смеет коснуться того, кто видит удар за секунду до рождения замысла.

Орлов знал истинную причину этой неуязвимости. Прорицатели. Редчайшая, почти мифическая родовая способность. Чудовищно опасные создания, ходячие аномалии. Никогда нельзя было понять, что у Белого Льва на уме. Разговаривая с ним, люди чувствовали себя актёрами на сцене, где режиссер уже переписал финал трагедии прямо посреди второго акта. Нарышкин видел вероятности. Для него настоящее было лишь самым плотным узлом переплетённых нитей будущего. Он жил в постоянном «может быть», выбирая из тысяч вариантов тот единственный, который вёл к нужному ему итогу.

Именно поэтому его боялись больше, чем любили. Любовь толпы переменчива, она требует хлеба и зрелищ. Страх же основан на инстинкте самосохранения. Люди страшились непредсказуемости дара. Сегодня ты пьешь с князем на брудершафт и называешь его другом, а завтра твоя жена внезапно решает уехать в монастырь, казна вашего ведомства пустеет, а верный адъютант стреляет себе в висок, оставив записку о внезапном помутнении рассудка. Просто Светлый князь однажды посмотрел на вас чуть дольше положенного. Так думали люди.

Граф Орлов был более прагматичен. Легко винить других в своих ошибках.

Он остановился ровно в трех шагах от князя — дистанция строгого придворного этикета. Он прижал левую руку к груди и склонил голову в глубоком поклоне.

— Ваше Сиятельство, Тайная Канцелярия прибыла.

В ответ — только свист ночного ветра, гуляющего между высотками, и давящая, тяжёлая пауза.

Лев Нарышкин неторопливо развернулся. Его движение было плавно-неотвратимым, словно поворот древнего часового механизма. Взгляд князя — ледяной, пугающе прозрачный, лишённый обычных человеческих эмоций — скользнул по фигуре Орлова. В нём не было ни приветствия, ни узнавания. Так смотрят не на живого собеседника, а на ещё один элемент сложного уравнения, чей итоговый коэффициент прорицателю уже давно известен.

— Вы опоздали на четыре минуты, граф, — вкрадчиво произнес князь. — В наше время четыре минуты могут стать ценой существования Империи.