Дилара наклонилась вперёд. На её губах играла мягкая улыбка, но глаза не сулили ничего хорошего.

— Ты опоздаешь, Паша, — проворковала она. — Потому что моё самочувствие для тебя важнее, чем замечания Романова. Иди.

Приказ ударил сильнее любого хлыста. Оболенский сглотнул, послушно кивнул, встал из-за стола и, опустив голову, двинулся из зала.

София Разумовская плавно скользнула следом. На её лице играл охотничий азарт репортёра, почуявшего сочную драму. Она убрала смартфон в карман и последовала за ним.

Оболенский быстро шёл по пустому коридору, почти срываясь на бег. Сердце колотилось, к горлу подкатывал липкий страх перед гневом Романова в спортзале. Преподаватели в Академии были жёсткими и властными, но инструктора по фехтованию Паша боялся больше всех.

В Михайловской Академии на кафедры не брали обычных учителей или гражданских теоретиков. Здесь преподавали чистокровные представители высших аристократических домов, многие из которых были увенчаны боевыми орденами. Романовы, Демидовы, Разумовские, Шереметьевы — эта элита обладала колоссальной силой крови, перед которой тускнел гонор любого первокурсника. Избалованные наследники огромных состояний, привыкшие дома повелевать слугами, в стенах лекториев мгновенно вжимали головы в плечи перед авторитетом своих учителей. Спорить с ними или игнорировать их замечания было не просто глупостью, а социальным самоубийством.

Из дверей трапезной выпорхнула София. Её каблуки ритмично зацокали по паркету.

— Граф Оболенский! Постойте, — мягко окликнула она.

Паша вздрогнул, испуганно обернулся и попытался вернуть лицу маску аристократа, поправляя съехавшие очки.

— Ваше сиятельство, — выговорил он, стараясь найти в себе стержень. — Хотите выпустить свежий материал о том, как я плохо режу мясо?

София подошла ближе. Паша уловил тонкий, едва заметный аромат её парфюма — обволакивающий, напоминающий спелую вишню. В её янтарных глазах отразилось глубокое сочувствие. Паша замер. Он привык к ледяному тону Дилары, к вечным приказам и упрекам. Неожиданное участие Софии подействовало на его израненное самолюбие как целебный бальзам.

— Мне искренне жаль, граф. Правда, — её голос журчал как тихая музыка. — То, что Дилара делает с Вами публично — это недостойно её титула. Ваш род древнее и чище Юсуповых, и Вы не заслужили быть её щитом от чужих насмешек.

Оболенский застыл, полностью обезоруженный этим сладким ядом. Внутри него всё перевернулось. Неужели кто-то наконец разглядел его настоящую, живую душу за фасадом чужих долгов? В груди вспыхнула искорка, за которую граф постарался ухватиться. Но можно ли доверять Разумовской?

— Юсуповы оплачивают счета моей семьи, Ваше Сиятельство, — признался он, отведя глаза. — У меня… нет выбора.

София сделала ещё один шаг и аккуратно коснулась его плеча. Прикосновение — невесомое. Но само действие — грубое нарушение этикета. Таинственное. Будоражащее. Для Паши этот жест стал спасательным кругом. В месте касания кожа словно горела.

— Выбор есть всегда, — София понизила голос до доверительного шёпота, заставляя его ловить каждое слово. — Просто помните, что в этой Академии не все видят в Вас лишь аксессуар Дилары. Если Вам когда-нибудь понадобится реальная поддержка… или просто человек, который выслушает без криков — Вы знаете, где меня найти.

София тепло улыбнулась ему, задерживая взгляд на его лице на долю секунды дольше положенного, а затем убрала руку и плавно ушла по коридору.

Паша долго смотрел ей вслед, плечи впервые за день расправились, на бледных щеках появился слабый румянец.

София даже не обернулась. Сети были расставлены идеально.

Светлый ламинат фехтовального зала отражал ровные блики высоких окон. Металлизированные дорожки прошивали пространство насквозь, напоминая холодные рельсы. Здесь занимались первокурсники — парни в белоснежной экипировке.

У центральной черты, заложив левую руку за спину, застыл Михаил Романов. Фигура казалась высеченной из гранита, безупречная осанка выдавала гвардейскую выучку. Сухой, поджарый, в чёрном армейском колете с серебряным шитьём рода на стоячем воротнике. На дорожке, тяжело дыша, сходились Кристиан и Григорий. Металл шпаг глухо звенел, сталкиваясь в воздухе.

— …и тогда стороны согласились на деэскалацию, — Кристиан совершил быстрый, расчётливый выпад. — Чистая дипломатия.

Григорий легко парировал удар, мощное предплечье даже не дрогнуло.

— Рад, что обошлось без жертв, — глухо отозвался он.

Михаил Романов шагнул вперёд, и его голос разрезал гул зала, точно бритва.

— Шереметьев, прекратите болтать на дорожке. Дипломатией будете заниматься в Совете. Здесь вы труп, если пропустите атаку Демидова. И держите локоть ниже. Демидов, выдавайте импульс мощнее, вы же биомант.

Оба дворянина мгновенно замолчали, их клинки снова замерли в отработанных позициях.

Обыватели часто ошибаются, полагая, что при наличии наследственного дара холодное оружие превращается в анахронизм. Зачем нужен кусок закалённой стали, если ты можешь остановить сердце врага усилием воли или обрушить на него бетонный пролёт?

В XXI веке русское небо режут шпили небоскрёбов. Прогресс изменил декорации, но не стержень Империи. Дворянин — это не только завсегдатай закрытых клубов. Это сплав родовой метафизики, безупречного кроя и готовности защитить границы по первому требованию Государя.

Фехтование для современного аристократа — не фитнес. Это форма медитации, позволяющая синхронизировать тело с бушующим внутри даром. Ученик в зеркальном зале Академии часами отрабатывает выпады не ради красоты движения. Он учится проводить импульс энергии сквозь эфес, превращая металл в проводник воли. Век изменился, но суть осталась прежней: благородство измеряется готовностью подтвердить своё право на власть остриём клинка.

У стены фехтовального зала, в стороне от общего оживления, на скамье расположился Иван. Белый тренировочный жилет был расстёгнут, под ним — простая хлопковая футболка. Фолиант лег на колени, обдав лицо сухим запахом столетней пыли. Пока вокруг звенела сталь и дворянские сынки отрабатывали выпады, Ваня Токарев совершал своё собственное, куда более глубокое погружение в изнанку их мира.

Книга, написанная безвестными мастерами прошлого века, разительно отличалась от напыщенных лекций Ректора. В ней не было пафосных рассуждений о «священном праве» или «божественной исключительности». Авторы изъяснялись кристально чистым языком формул. Текст изобиловал строгими дефинициями, таблицами допусков и графиками волновых колебаний. Пальцы Ивана перевернули шероховатую страницу. Вот оно!

Глаза жадно изучали круговую схему распределения энергии. Иван смотрел на витиеватые руны — и в его сознании они начинали перестраиваться, теряя мистический ореол. Мозг механика привычно раскладывал узоры на понятные составляющие. Вместо символов проступали векторы смещения сил, углы приложения давления, законы гидродинамики и плотности тока.

Парень почувствовал, как к горлу подступает сухая ирония.

— Это же просто кинетика… — пробормотал он, чувствуя нарастающее изумление. — Сопротивление материалов, векторное поле.

Пальцы скользнули дальше по шероховатому срезу страниц — и взгляд зацепился за массивный блок расчётов в конце главы. Чертежи и векторы, до этого момента выстраивавшиеся в голове в идеальную схему, внезапно начали двоиться. Начиная со следующей страницы, авторы фолианта перешли к расчёту энергетического потенциала силовых кристаллов. И здесь, на стыке механики и кристаллографии, физика в привычном понимании Ивана приказала долго жить.

Там, где должна была царить строгая логика, начиналась какая-то дикая, необъяснимая галиматья. Вся эта текстовая мешанина напрочь ломала базовые законы теории вероятностей и матстатистики, которые Токарев успел поверхностно хапнуть за время ночных бдений над институтскими учебниками. Сложности как таковые Ивана не пугали — он привык ковыряться в запутанных схемах. Но сейчас парень практически встал в ступор, тупо уставившись на разворот фолианта.