— Софочка, это триумф! — взволнованно заговорил граф. — Это настоящее оружие, которое решит все наши проблемы одним махом! Люди будут рвать этих фанатиков на куски! Нужно срочно, сию же минуту пускать! Публиковать на всех каналах!

— Нет, дедушка, — вкрадчиво раздался голос Софии. — Пока публиковать не нужно.

— Но почему? — Разумовский растерянно нахмурился, глядя на застывший на экране стоп-кадр с окровавленным Романовым. — Время не ждет!

— Именно поэтому, — тихо хмыкнула девочка. — Если мы выстрелим сейчас, мы просто потушим один пожар. Нужно выждать. Спрятать козырь в рукаве и дождаться момента. Просто доверься моему чутью. Я знаю, когда нажать на кнопку.

Аристарх Валерианович медленно опустил смартфон, глядя на бегущие по стеклу дождевые капли. На его жестком лице прорезалась гордая, понимающая улыбка. Его куколка переросла своих учителей.

Утро 27 сентября застало Москву в странном, звенящем оцепенении. Накануне город умывали затяжные дожди, оставив после себя зеркальные разливы на асфальте и промокшие до нитки кроны деревьев. Но к рассвету ливень стих, уступив место сырой, промозглой прохладе.

В воздухе, очищенном ночной грозой, витало почти осязаемое напряжение. Обычно суетливая и грохочущая столица в эти ранние часы казалась декорацией к неснятому фильму. Проспекты стояли пустыми и глянцевыми от влаги, отражая блеклое, едва пробивающееся сквозь рваные тучи небо. Архитектурные гиганты — от высоток XX века до стеклянных кубов Сити — кутались в рваные лоскуты тумана, словно великаны, застывшие перед решающим шагом.

Это было состояние сжатой пружины, которая готова вот-вот сорваться. Каждая деталь сентябрьского утра дышала этим предчувствием: одинокий желтый лист, застывший над черной лужей; резкий, порывистый ветер, который то затихал до полного штиля, то внезапно заставлял гудеть провода; глухой гул приближающегося поезда метро, доносившийся из-под земли. Город словно аккумулировал внутреннюю энергию, готовясь к неизбежному рывку.

Дверь фургона отъехала в сторону. Шувалов сошёл на асфальт первым — размашисто, по-хозяйски. В следующую секунду конвоиры грубо вытолкнули наружу Ивана.

Токарев споткнулся о подножку, звякнув наручниками. Вокруг царила зловещая тишина. Никаких репортёров, никаких криков и вспышек камер. Про этот суд не знал никто. «Хотят сделать по-быстрому, спрятать концы в воду, не распаляя общественность.» — сделал вывод Иван.

Здание суда выглядело как левиафан из монолитного бетона, сине-стальных композитных панелей и тонированного зеркального стекла. Фасад отражал свинцовые тучи, а над массивным козырьком тускло блестел кованый двуглавый орёл.

Ивана повели к крыльцу. Тюремная роба колола шею и пахла дешёвым дезинфектором. Наручники впивались в запястья при каждом шаге, гремели кандалы на ногах. «Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу» — пронеслась горькая мысль.

Двустворчатые двери центрального зала распахнулись перед носом Ивана.

Его завели внутрь и толкнули к деревянной скамье подсудимых. Конвоиры встали за спиной монолитными сине-золотыми изваяниями.

Зал был закрыт от посторонних глаз, но атмосфера здесь напоминала трибуны Колизея, ждущие, пока дикого зверя наконец-то выпустят на арену.

Сторона обвинения была усажена плотно, без единого свободного зазора. Иван сразу зафиксировал знакомые лица.

Кристиан устроился на первом ряду. Нога на ногу, наглый, высокомерный вид. Холеное лицо транслировало абсолютный покой, но пальцы правой руки стучали по подлокотнику. Княжич был на взводе. Рядом с ним, вцепившись ноготками в ручку веера, застыла Дилара. Чуть левее, мрачный как грозовая туча, Родион Долгоруков.

За прокурорским столом высилась фигура государственного обвинителя — советника юстиции первого класса Аполлона Волконского. Это был породистый дворянин лет пятидесяти, с пышными, седыми бакенбардами и хищным, ястребиным носом, на котором прочно сидело золотое пенсне. Он методично перелистывал страницы дела Ивана, изредка цыкая зубом и бросая на подсудимого взгляды энтомолога, рассматривающего навозного жука на булавке.

Рядом со скамьёй подсудимых сиротливо примостился человечек, назначенный государством защищать интересы Ивана. При виде этого чуда природы Токарев невольно хмыкнул. Бесплатный адвокат выглядел так, словно Павла Оболенского скрестили с простоквашей. Поношенный пиджак висел на его худых плечах, как на вешалке, из-под потрёпанных манжет виднелись тонкие, дрожащие пальцы, а на переносице сидели очки в дешёвой роговой оправе, перемотанной посередине синей изолентой.

Заметив, что подсудимый внимательно его разглядывает, адвокат испуганно вздрогнул, выронив из рук папку. Бумаги веером разлетелись по полу. Он судорожно бросился их собирать, едва не врезавшись лбом в край стола, косо взглянул на Ивана и, дико заикаясь и картавя, зашептал вполголоса:

— Зд-д-драствуйте… Я в-ваш за-з-защитник, Иннокентий П-петрович П-п-протопопов. Б-буду п-представлять в-ваши ин-инте-р-ресы в с-суде.

Иван спокойно проводил взглядом очередную бумажку, улетевшую под стол, откинулся на жесткую спинку деревянной скамьи и вальяжно вытянул ноги, насколько позволяли кандалы. Наглый взгляд скользнул по рядам обвинения, задержался на Кристиане, заставив того на секунду сжать губы, и вернулся к заикающемуся адвокату.

— Слышь, Петрович, — негромко произнёс Иван, слегка наклонив голову. — Ты не суетись. И лицо попроще сделай.

Иван заставил себя глубоко вдохнуть и плавно выдохнуть, отгоняя липкие щупальца страха, которые уже пытались сковать его своей властью. В автосервисе бывали моменты, когда сорвавшийся с домкрата фургон зависал в сантиметре от твоей груди — вот сейчас было точно так же. Он буквально затылком осязал, как над его шеей палач заносит топор.

Иван постарался переключить мозг на единственное, что давало надежду — на мысли о друзьях. Он думал, удастся ли им собрать хоть какие-то весомые доказательства его невиновности. И будет ли вообще их кто-то рассматривать.

Но больше всего он думал о Лизе. Тот ночной сеанс обмена мыслеобразами оставил в сознании неизгладимое впечатление. На секунду Ваня поймал себя на абсурдной, наглой мысли: он был даже рад, что загремел в эту мышеловку, раз уж благодаря этому великая княжна сорвалась с места и пришла к нему на выручку.

Она ведь не первый раз его вытаскивала. Безупречный мундир подарила, руку стрелка на балу отвела, как иголку в стоге сена его в темнице отыскала. Зачем это ей, девчонке с самой вершины? Разве у неё нет своих, куда более важных, масштабных и интересных дел в Кремле? Или она просто развлекается от скуки? Нашла себе игрушку диковинную?

Поток мыслей резко оборвался. Дверь судейской ложи со щелчком отворилась, и в зал шагом вошел председатель — грузный, лысеющий судья в черной мантии с золотым кантом.

— Встать, суд идёт, — бесстрастно выкрикнул секретарь, и этот звук раскатился по затихшему залу, как первый удар погребального колокола.

Этим утром Агата открыла глаза. Беспамятство наконец отступило. Палата элитной клиники тонула в утренней тишине, нарушаемой лишь тихим писком медицинских мониторов.

Княжна уже несколько часов боролась со слабостью и последствиями затяжного восстановления. Пальцы отзывались неохотно, словно чужие, а налитое свинцом тело казалось неподъёмным. Но свой дар, напротив, она чувствовала как никогда хорошо. Сознание стало кристально прозрачным. В голове больше не было хаотичного шума — эхо будущих событий формировалось в чёткие картины. Линии вероятностей переплетались в пространстве, словно натянутые струны, прочные и различимые до мельчайших деталей.

Взгляд Агаты скользнул к лежащему на тумбочке смартфону. Тонкая серебристая нить грядущего потянулась от экрана прямо к её мыслям. Она знала, что сейчас ей позвонит отец. Аппарат ожил, запев мягкую мелодию. Княжна не без труда поднесла трубку к уху. На том конце послышался баритон Светлого князя Льва Нарышкина.