— Хочу официально огласить, что этот год станет особенным, — продолжил он, и в его интонациях дворяне постарше сразу расслышали опасные нотки. — Экспериментальным. По личному указу Государя, в вашей группе будет обучатьcя… молодой человек из народа. Иван Токарев, прошу вас не стесняться.

Зал обернулся единым порывом — наверх, к Ивану. В глазах студентов — удивление, шок, презрение. По лекторию пронёсся тихий вздох.

Под этим шквалом высокомерных взглядов Иван даже бровью не повел. На прошлой неделе сорвавшийся с домкрата трёхтонный грузовик едва не размазал его по бетонному полу — вот тогда действительно было страшно. А эти накрахмаленные, надушенные мальчики и девочки в мундирчиках? Вся их спесь — на фамилиях родителей и чужих деньгах. Для Ивана, привыкшего доверять только законам физики и силе собственных рук, эта элитная толпа казалась не более опасной, чем воробьи на помойке.

Иван лениво приподнял руку с зажатым огрызком карандаша, салютуя Ректору.

— День добрый, — спокойно отозвался механик. — Продолжайте, я записываю.

Разумовский приподнял бровь, оценив зубастость простолюдина и отсутствие трепета. Но комментировать не стал. Он откашлялся и продолжил:

— Господа, во многих из вас уже проявился потомственный дар. Наши родовые способности, — он выделил «наши» с нажимом, и по рядам пробежала волна горделивых осанок, — это не просто могущество, это привилегия крови. Священное право суверена, за которое наши предки сражались веками.

Ректор медленным, ритуальным жестом потянулся к кафедре. Из бархатного ложемента достал кинжал. Белая костяная рукоять, покрытая вязью древних рун, тускло блеснула в свете ламп.

Ректор без колебаний полоснул лезвием по ладони. Зал затаил дыхание. Из раны проступила густая, неоново-голубая жидкость. Он протянул руку над хрустальной колбой, где на дне покоилась увядшая чёрная роза. Её лепестки превратились в хрупкий уголь, готовый рассыпаться от любого сквозняка.

Тяжёлая голубая капля сорвалась вниз. Она ударилась о мёртвый бутон.

Лекторий замер. На глазах у зала сухой стебель налился сочной зеленью и выпрямился, словно по нему пустили разряд. Шипы расправились, наливаясь силой, мёртвые угольные лепестки развернулись, превращаясь в бархатный, живой цветок. По аудитории пополз приторно-сладкий аромат свежей розы.

Иван наклонился вперёд, разглядывая колбу. Картина не укладывалась в голове. Механика процесса была непонятна, а всё непонятное он привык разбирать до винтика. Одно дело — слышать о родовых способностях неприкасаемой элиты и видеть их в новостях. Другое — стать живым свидетелем таинства. Иван был прагматиком, но вид ожившей розы его действительно впечатлил.

— Проявилась ли в ком-то из присутствующих родовая черта целительства? — Ректор опустил кинжал и перевёл взгляд на Григория Демидова.

Могучие плечи Демидова напряглись. Он опустил глаза на скетчбук и через силу выдавил:

— Я… пока не освоил эту черту, господин Ректор.

По залу пролетел шепоток. Аристарх Валерианович покачал головой — неторопливо, разочарованно. Это движение выглядело не как укор, а как диагноз. Григорий под этим взглядом врос в кресло, чувствуя, как его ценность в глазах ректора падает до нуля.

Разумовский небрежно, даже не глядя на рану, провел по ней пальцем — порез мгновенно затянулся, оставив лишь чистую сухую кожу.

В этот момент массивные дубовые двери лектория распахнулись. В проёме показалась Елизавета Романова под руку с Кристианом. Весь зал, словно по команде, встал в глубоком поклоне.

— Ваша светлость, Елизавета Алексеевна, мы рады вас приветствовать. — Ректор сделал уважительный кивок.

Иван тоже поднялся — не из почтения, а чтобы не маячить. Когда Великая княжна проходила к своему месту на первом ряду, её взгляд скользнул вверх — туда, где в углу сидел Иван. Он не опустил головы. Он подмигнул.

На лице Елизаветы — ни эмоции. Ни возмущения, ни брезгливости. Однако фарфоровая маска дала трещину: княжна задержала взгляд на Иване на долю секунды дольше, чем позволял этикет. В глазах промелькнула опасная искра. Кристиан почувствовал, как рядом воздух сгустился. Но Лиза уже отвела взгляд, изящным движением расправляя складки мундира.

Когда они заняли свои места, Ректор обвёл взглядом притихшую аудиторию. Его голос стал тише, но в этой вкрадчивости по спинам пробежали мурашки.

— Что отличает настоящего правителя? Знаете? — Ректор посмотрел на притихшего Пашу Оболенского, затем перевёл взгляд дальше. — А вы? Нет?

Он замолчал. Просто стоял у кафедры, не меняя позы, но в наступившей тишине его выправка и холодный взгляд давили сильнее любых слов. И когда тишина истончилась до струны, Аристарх Валерианович продолжил.

— Настоящий правитель проявляет себя, создавая порядок из хаоса. Мы управляем государством не потому, что у нас больше денег или связей, а потому, что наша кровь способна созидать там, где простолюдины увидят лишь тлен!

Зал взорвался аплодисментами. Дворяне хлопали с упоением, празднуя своё превосходство.

В этот момент внутренний мир Ивана дал сбой. Голос Ректора деформировался, растягиваясь в глухое, давящее эхо — будто Ивана заперли в пустой цистерне, по которой снаружи бьют кувалдой. Воздух стал густым, как отработанное масло, — лёгкие сжались, отказываясь принимать кислород. На лбу выступил липкий пот, на шее вздулась пульсирующая вена. В черепе заскрипел ультразвук — высокочастотный, невыносимый, выжигающий мысли.

Кто-то в этом зале плавил ему мозги.

Иван попытался сделать вдох, но в груди разлился свинец. Пространство амфитеатра поплыло, смазываясь в рваные вспышки.

Ректор даже не подумал прервать лекцию. Его препарирующий взгляд за стёклами очков мгновенно зафиксировал вспышку. Он видел, как Дилара Юсупова до белизны в суставах вцепилась в край стола. Видел и Кристиана Шереметьева, который с ленивым изяществом покручивал перстень, откинувшись на спинку VIP-кресла.

Аристарх Валерианович ухмыльнулся. Вектор атаки был для него очевиден, как траектория артиллерийского снаряда. Золотая молодежь устроила решила проучить выскочку прямо у него на глазах.

Любой другой на его месте оборвал бы ментальное насилие, защищая студента, зачисленного по личному распоряжению Государя. Но в его системе координат жалость считалась биологическим браком.

«Хочешь сидеть за одним столом с волками, Токарев? — цинично подумал старик, лениво перелистывая каллиграфические списки первокурсников. — Докажи, что у тебя есть зубы.».

Cоглашение с Тайной Канцелярией и Императором старик выполнил безукоризненно. Парень зачислен? Зачислен. Форму получил? Получил. Место в лектории предоставлено. На этом обязательства Академии заканчивались. Никто не обещал простолюдину, что его будут водить здесь за ручку и оберегать от дворянской спеси. Экспериментальный реактив должен пройти проверку.

Иван понял: ещё секунда — и сознание выключится. В этот миг под футболкой сильно защипало. Кругляш амулета нагревался, обжигая кожу. Дурнота на шаг отступила, давая передышку.

Пальцы коснулись металлической цепочки. Он глухо выругался сквозь зубы, обжёгшись, но не отпустил. Собрав остатки сил, вытянул наружу раскалённый амулет. Лазурь жалобно, слабо пульсировала.

Раздался тихий хруст. Кристалл покрылся паутиной трещин и мгновенно потускнел, превратившись в безжизненный серый камень.

В тот же миг Григорий Демидов, делавший наброски на среднем ряду, вздрогнул. Он резко обернулся и посмотрел на Ивана.

Давящий, разрывающий изнутри звук в ушах прекратился так же внезапно, как и начался. Невидимые тиски разжались. Иван с хрипом втянул воздух, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Сердце бешено колотилось о рёбра. Обожжённые пальцы дрожали, выпуская остывающую цепочку.

Поймав на себе пристальный взгляд Демидова, Иван переборол слабость. Он выпрямился, медленно и демонстративно застегнул верхнюю пуговицу испорченного мундира, спрятав разбитый артефакт от чужих глаз. Лицо снова стало каменной, непроницаемой маской. Он посмотрел на Гришу сурово, не отводя взгляда, давая понять, что этот раунд он выдержал.