«Здравствуй, колдобина!» — радовался родным местам Иван.

Здесь всё было своим. Чугунные люки, которые он знал наперечёт, облупившаяся краска на детской площадке, треск цепей раскачивающихся от ветра качелей.

Каждый раз, когда подошва привычно утопала в вязкой жиже, он чувствовал странное, почти детское умиротворение. Для кого-то это была просто грязь, вечная примесь плачущей осени. Для него — неотъемлемая часть пейзажа.

Эта неустроенность вокруг никогда не требовала от него соответствовать жёстким стандартам, быть идеальным или богатым. Она принимала его любым — в испачканных кроссовках, с растрёпанными мыслями и открытой душой.

Можно было уехать за тысячи километров, ходить по безупречно ровным мостовым и восхищаться стерильной чистотой, но его сердце всё равно тихонько бы ныло по этой заброшенной окраине. Потому что среди этого хаоса, мусора и разбитых дорог была настоящая, невыдуманная жизнь, которая научила его видеть красоту в несовершенстве. И как бы далеко он ни находился, этот неумытый, разбитый, но такой теплый район он всегда называл домом.

Запах в тесном помещении магазинчика стоял такой, что можно было захлебнуться слюной — густой аромат кондитерской манил и пленял. Ника переминалась с ноги на ногу у прилавка в ожидании лакомства. Продавщица в застиранном синем фартуке ловко подцепила щипцами партию пухлых, золотистых пончиков, обильно тряхнула над ними ситом с сахарной пудрой и высыпала всё это великолепие в серый бумажный кулёк.

Расплатившись, Ника сунула пальцы в пакет и выудила один пончик. Жадно куснула, обжигая губы горячим тестом, и задев кончиком носа сахарные посыпушки.

В кармане куртки зазвонил телефон. Девушка чертыхнулась, попыталась перехватить пончик зубами, освобождая руку, и кое-как вытащила вибрирующую трубку, ткнув пальцем в экран.

— Здорово, Никич! — весело донеслось из динамика.

Ника с трудом проглотила сладкий кусок, слизнула пудру с губы и прищурилась. Её голос прозвучал ядовито, с сочной, неприкрытой иронией:

— Ой, а кто это? Не могу понять.

— Ты что, всё дуешься за крышу? — Иван на том конце был в подозрительно хорошем настроении.

— Нет, я ем, — отрезала она, демонстративно шурша пакетом.

— Приятного аппетита! Как дела твои?

Внутри у Ники что-то перемкнуло. За все эти дни, пока он валялся в демидовском лазарете, в ней скопился такой вагон злости и страха за этого придурка, что сдерживаться больше не было сил.

— Ты совсем дебил, Токарев?! — вскипела она прямо в лицо ошалевшей продавщице, которая как раз отсчитывала ей сдачу.

Схватив кулёк и забыв про мелочь, Ника с силой толкнула пластиковую дверь магазинчика. Вылетела на сырую осеннюю улицу, подставив лицо холодному ветру, и яростно зашагала вдоль гаражного забора, прижимая трубку к уху:

— Почему я обо всём должна узнавать из соцсетей?! И от Гриши?!

— Тебе звонил Гриша? — продолжал забавляться Иван.

— Да, звонил! — отчеканила Ника: — И стихи мне написал, между прочим!

— О, как! — Иван опешил, не зная, как реагировать на уральскую романтику.

— Вот именно, блин! А ты… дебила кусок. Ты живой там вообще?

Иван ей не ответил.

В динамике вместо привычного ироничного ответа повисла тишина. Ника на секунду застыла прямо посреди сырого переулка, крепче сжав пальцами корпус телефона.

— Ваня?.. — уже без прежнего запала, с первой зародившейся тревогой позвала она.

Связь не оборвалась — счётчик секунд продолжал бесшумно тикать на экране. Но вместо голоса Ивана из динамика донёсся шорох, словно кто-то задел микрофон тканью.

— Эй, алло, ты тут? — Ника сбавила шаг, чувствуя, как внутри зарождается нехороший холодок. Пончик в руке вдруг показался безвкусным и лишним.

— Звони Демидову. Срочно!

Короткие гудки.

Ника замерла посреди тротуара, словно её обдали ведром ледяной воды. В ушах мгновенно зашумела кровь, заглушая гул проезжающих мимо машин. По этому взмыленному тону и по тому, как безжалостно он оборвал связь, Ника с отчетливостью поняла: случилось что-то катастрофическое.

Паника ударила под дых. Руки затряслись так сильно, что кулёк с пончиком выскользнул из пальцев и упал прямо в мокрую грязь у обочины. Ника этого даже не заметила. Пальцы, всё ещё испачканные в липкой сахарной пудре, скользили по запотевшему стеклу экрана, промахиваясь по иконкам. Сердце колотилось в ребра, дыхание сбилось на рваные, короткие всхлипы.

«Только держись, дурак, только держись…» — отчаянно забилось в висках.

В этот миг сверху обрушился дождь — не унылая осенняя морось, а слепой шквал, будто небо долго терпело, копя свинцовую тяжесть, и наконец с треском прорвалось. Ледяные струи мгновенно хлестнули по лицу, залепляя глаза и превращая асфальт под ногами в бурлящий поток.

Над головой так раскатисто громыхнуло, что даже земля под ногами, казалось, задрожжала. Вспышка молнии на мгновение выхватила из темноты залитые водой стены домов и перекошенные силуэты деревьев.

— Да черт бы тебя драл! — взвыла Ника, вытирая лицо мокрым рукавом.

Пальцы беспомощно скользили по сенсорному экрану. Дисплей реагировал на крупные капли воды как на прикосновения: контакты хаотично листались, открывались не те приложения, а имя «Гриша» раз за разом сбрасывалось. Ника отчаянно пыталась вбить нужные буквы. Ледяная вода заливала сенсор, превращая каждую попытку в рулетку.

Слёзы — горячие, злые, беспомощные — мгновенно смешались с дождевыми потоками на щеках. Внутри всё сжималось от страха за Ивана, а этот тупой, дождь буквально связывал ее по рукам и ногам, не давая сделать единственное, о чем он просил!

— Тупица, да давай же, нажимайся! — всхлипнула она, чувствуя, как от паники перехватывает горло.

Рванув с места, Ника побежала по затопленному тротуару, тяжело шлепая кроссовками по лужам. Вода заливалась за шиворот, вымокшая одежда тяжелым грузом липла к телу, но Ника видела перед собой только одну цель — тёмный навес козырька над ближайшим подъездом. Заскочив под бетонную плиту и тяжело дыша, она насухо затерла экран о край куртки и снова, впившись в стекло дрожащими пальцами, начала вбивать поиск.

Сквозь мутную пелену слез и дождевых капель, застилавших глаза, она навела дрожащий палец на экран.

Буква «Г». Сенсор отозвался с третьей попытки. «Р». Дисплей дернулся, выдав лишний символ, но Ника, сжав зубы, смахнула ошибку. «И». «Ш». «А».

Имя выскочило на экране — одинокое, выделенное ярким шрифтом, как единственный спасательный круг в этом затапливающем всё вокруг кошмаре. Ника затаила дыхание, будто от её движений зависела жизнь Ивана, и с силой вжала палец в зелёную иконку вызова.

Экран сменил цвет. Вспыхнула надпись: «Звонок…»

Ника с отчаянной надеждой прижала мокрый, холодный пластик к горячему уху. В динамике прорезался первый длинный гудок. Ника зажмурилась, выжатая до предела, чувствуя, как по подбородку стекает горячая слеза, и прошептала в темноту под козырьком:

— Возьми трубку, Гриша… Пожалуйста, просто возьми эту чертову трубку.

Сердце владений Демидовых билось не в суетливом Екатеринбурге, а здесь — в часе езды на север, в тихом Невьянске. Невьянский домен был их суверенной стальной цитаделью с марта 1702 года, когда личным указом Петра Великого первый казённый завод на Урале перешел в вечное владение Никиты Демидова. С тех пор, вот уже более трех веков, ни один чиновник Кремля и ни один оперативник Тайной Канцелярии не смел пересекать границу этих земель без личного дозволения хозяев.

Господская усадьба Демидовых, выстроенная еще в первой половине XVIII века, стояла на самом берегу огромного Невьянского пруда. Это был суровый, массивный белокаменный замок, огороженный высокой литой оградой со старинным родовым гербом.

Истинным символом власти рода являлась знаменитая Невьянская башня, возвышавшаяся прямо у господского дома. Девятиэтажная махина, сложенная из особого, невероятно прочного «подпятного» кирпича, пугающе накренялась в сторону пруда.