Однако, не наклонная башня, и не первый в мире громоотвод, вмонтированный в её купол, были главным чудом этих владений. А точнее — главным секретом.

Тайна Невьянского домена прятался под землей. По старым легендам, в секретных тоннелях Демидовы веками тайно плавили серебро и чеканили монеты, которые были чище государственных.

Правда была страшнее.

Подземелья Невьянского домена гудели, как растревоженный улей. Воздух насквозь пропитался запахом озона, палёного металла и раскаленного кварца. Под сводами из сурового гранита кипела непрерывная, слаженная работа.

По узкоколейке, проложенной вдоль длинного туннеля, со скрежетом и тяжелым стуком двигались вагонетки. В одну сторону глухо катились металлические лотки, доверху заваленные кусками гранита. Из серого камня во все стороны неровными зубцами выпирали яркие, нативно вросшие кристаллы небесно-голубого цвета. Навстречу им, в обратную сторону, уходили вагонетки с прозрачными защитными контейнерами, наполненными отборным сырьем. Каменный отвал здесь утилизировали полностью: ценен был каждый грамм, даже самый крошечный, скрытый глубоко в толще породы лазурный осколок, за каждый из которых вела сражение технологическая линия.

Суровые уральские мужики с жилистыми, тёмными от въевшейся пыли руками и женщины в огнеупорных фартуках стояли вдоль линии очистки. На каждом — защитный костюм и закрытая лицевая маска с тёмно-янтарным светофильтром, отражающим слепящие вспышки.

— Давай шестую секцию! Порода жёсткая, держи эмиссию! — перекрывая гул, рявкнул пожилой мастер с проседью, выбивающейся из-под щитка, и махнул рукой в толстой брезентовой перчатке.

Прямо перед ним на массивном стальном станине во вращающемся магнитном подвесе завис трехкилограммовый друзовый кусок. Вокруг него с нарастающим ультразвуковым свистом закружились кольца излучателей. Вспыхнул фиолетовый разряд. Особые генераторы высокой частоты ударили по куску концентрированным пучком силового поля.

Пустая порода — гранит, кварц и слюда — на глазах превращалась в серую пыль, мгновенно улетавшую в раструбы вытяжек. Сама же Лазурь внутри породы реагировала иначе: под действием резонансной эмиссии кристаллы начинали пульсировать мягким, глубоким свечением. Сантиметр за сантиметром технологический гидравлический суппорт сдирал сгустки «грязного» камня, оголяя чистую, безупречную структуру кристалла.

Каждый сбитый микрон породы аккуратно сдувался вакуумным улавливателем в отдельные герметичные отсеки: ценен был каждый грамм, даже самый крошечный, скрытый глубоко в толще гранита лазурный осколок. Ни единого грамма не должно было пропасть, ведь здесь, под толщей воды, велся свой, совсем иной учет.

Чуть дальше, в сухой и практически стерильной зоне подземелья, царила совсем другая атмосфера. Здесь стояла чуткая, почти молитвенная тишина, нарушаемая лишь тонким тиканьем электронных штангенциркулей и тихим шипением микро-лазеров. За длинными столами, под ярко направленными лампами дневного света, сидели огранщики.

Каждый из них выглядел как ювелир наивысшей пробы. Рабочие в бинокулярных лупах и тонких перчатках осторожно поворачивали перед глазами очищенные кристаллы Лазури. На планшетах перед ними горели сложные трехмерные голографические схемы с расчетом углов преломления и линий внутренней напряженности. Мастер делал микроскопическую засечку, сверялся с чертежом, после чего точным, невесомым движением подводил к грани алмазный диск или лазерный резчик. Одно неверное движение — и структура кристалла могла потерять способность проводить энергию. Но здесь ошибок не допускали.

Готовые, идеально ограненные кристаллы укладывали в свинцовые кейсы. Но на них не ставили государственных пометок Империи, не описывали для налоговых реестров. Кейсы уезжали во тьму неприметными и безымянными.

Вдоль гранитных сводов туннеля, прямо над головами огранщиков, тянулись массивно отлитые чугунные трубы с гидравлическими затворами. Каждый рабочий в цеху знал их назначение. Эти шлюзы ведали донными сбросами Невьянского пруда. Если бы на горизонте появился хоть один незваный инспектор из столицы, один поворот магистрального вентиля за секунды заполнил бы подземелья миллионами кубометров ледяной воды, навсегда похоронив и производство, и неучтенную Лазурь.

Шум подпольного гиганта, шипение лазеров и глубокий гул генераторов гасли где-то вверху, пробиваясь к поверхности лишь едва ощутимой, мерной вибрацией земли.

Пусть в Кремле издавали указы, вводили пошлины и насылали ищейку за ищейкой — Невьянск жил по своим, неписаным законам. Всякий раз, когда имперские чиновники смотрели на уральские карты, Невьянская башня, с её вечным, демонстративным наклоном напоминала им об одном: демидовское непокорство вплавлено в эту землю так же глубоко, как и сама Лазурь. И пока под фундаментами башни бесшумно крутились колеса подпольной империи, этот хмурый каменный исполин продолжал свой молчаливый спор.

Жизнь в поместье Демидовых била через край напоминала огромный, никогда не затихающий улей. Здесь, под высокими сводами, украшенными старинным литьём, ни один день не проходил без шумного застолья. Братья, сестры, кузены, кузины, бесчисленные дяди и тёти — большая уральская семья заполняла каждый уголок дома. Слуги едва успевали разносить блюда, звенел хрусталь, а детский смех и топот десятков ног не утихали ни на минуту.

Но Гриша, расположившийся на диване, словно каменное изваяние, почти не замечал царившего вокруг праздничного хаоса. Его взгляд был намертво прикован к резным дверям на противоположном конце зала — вход в кабинет отца. Внутри Гриши всё ходило ходуном от давящего волнения.

На коленях у великана устроилась его маленькая племяшка. Для неё огромный, хмурый дядя, способный голыми руками гнуть арматуру, был самой лучшей игрушкой в мире. Тёплые ладошки бесцеремонно исследовали его лицо: девочка то забавным щипком ловила его за нос, то тянула за уши, то пыталась засунуть пальцы в уши. Гриша чисто рефлекторно, мягко придерживал её за спину ладонью.

Вся семья праздновала их с Дариночкой триумфальное возвращение из столицы, и тосты сегодня должны были прозвучать в их честь. Вот только Грише было не до веселья. Его отец, суровый уральский патриарх, вёл тайные переговоры с самим Белым Львом — Светлым князем Нарышкиным. И судя по тому, как долго длилась эта тишина за резным дубом, непонятно, чего вообще стоило ожидать

Наконец, ручка двери повернулась.

Створка двери распахнулась, и Нарышкин шагшнул в залитый солнцем зал. его появление заставило праздничный гул семьи притихнуть. Повеяло морозной свежестью.

Гриша, сбросив оцепенение, бережно снял племяшку с колен, опустив её на мягкие подушки дивана. Он поднялся во весь рост и склонил голову в уважительном поклоне.

Ему казалось, что Нарышкин сейчас видит его насквозь — видит всю его внутреннюю неуверенность, наивность и мягкую душу, так тщательно спрятанную под косой саженью в плечах.

Предрассудки и въевшийся общественный страх перед Прорицателями не обошли и его. О Белом Льве ходили сотни жутких, обросших домыслами баек. Гриша с детства помнил одну из них: как пятнадцать лет назад один европейский эрцгерцог попытался переиграть Нарышкина на тайных альпийских переговорах. Князь лишь вздохнул, сочувственно взглянул на него и посоветовал отменить завтрашнюю прогулку на лошадях. Встревоженный эрцгерцог, уверовав, что Прорицатель разглядел в его будущем неизбежную гибель от рук заговорщиков, в панике отменил визит, разорвал союзы, пересажал половину своей личной гвардии и заперся в замке, превратившись в параноика. Нарышкин даже пальцем к нему не прикоснулся — человеческий страх перед его «видением» разрушил карьеру аристократа лучше любого заговора.

Раньше Гриша видел Светлого Князя только на экранах: в выпусках новостей, во время официальных трансляций из дворца или в часовых интервью. Но ни одно видео в сети не могло передать ауру Прорицателя.