— Я… э… брат с Урала! Да! Там… дороги пошире, а тут… жёны дома, суп стынет. Я…

Иван прикрыл лицо ладонью. Безупречный аристократ, дуэлянт и гроза первокурсников ломался на простейшем гражданском допросе.

Гриша замолчал, понимая, что несёт полную околесицу. Ника перевела подозрительный взгляд на Ивана.

— Это Гриша, — прервал затянувшуюся паузу Иван. — Он мне Лазурь подогнал. В общем, свой чел. Давай внутри поговорим.

Ника хмыкнула, звеня увесистой связкой ключей.

В мастерской Ники Иван привычно расположился на краю деревянного верстака. Его занятие было увлекательным и неэнергозатратным — он хрустел яблоком и наблюдал.

Гриша, всё ещё не решившись снять кепку, медленно ходил вдоль стеллажей и с опаской осматривался. После роскоши своего родового гнезда этот индустриальный хаос вызывал у него священный трепет. Для Демидова местный антураж выглядел как пещера алхимика, где на полках вместо хрустальных флаконов покоились инструменты, платы, банки с болтами и обрезки медных проводов.

Гриша никогда не работал руками сам — не положено. «Учись воевать — ты Демидов,» — строго отчитывал его отец за любой неположенный интерес. А здесь каждый пыльный ящичек веял созиданием.

Ника выудила из пакета пачку чипсов. Она наклонилась к Ивану и заговорщически прошептала, выразительно указывая глазами на застывшего посреди комнаты богатыря:

— Вань, ты же понимаешь…что я понимаю?

Девушка легко раскусила этого парнишу в худи. Он имел такое же отношение к суровым уральским работягам, как её старый мотоцикл к космическим кораблям. Слишком чистые ладони, слишком прямая осанка.

Иван, ухмыляясь во весь рот, согласно кивнул.

— Тогда для чего этот цирк? — допытывалась Ника.

Иван наклонился к ней и прошептал прямо в ухо:

— Для него, Никич. Для него это как глоток свежего воздуха. Подыграй.

Ника фыркнула, но спорить не стала. Её искренне забавляла та почтительная скованность, с которой этот громила передвигался по её скромным владениям, словно боялся случайно задеть плечом потолочную балку и обрушить помещение.

Гриша тем временем завороженно рассматривал громоздкие, непонятные устройства на рабочем столе.

— Поразительно… — он аккуратно, едва дыша, коснулся подушечкой пальца тубуса установки. На его лице отразилось искреннее, детское изумление. — Вы вручную выполняли насечки… лазером? Это поистине ювелирная работа.

Ника зашуршала пачкой, отправляя в рот пару чипсов, и равнодушно пожала плечами:

— Это обычный диодник. И чего ты выкаешь мне? Я Ника.

Гриша смутился. Он почувствовал, как к щекам приливает жар, а кончики ушей предательски краснеют.

— Да, прошу прощения… Ника, — Гриша запнулся, его голос стал тише, потеряв былую уверенность. — Я лишь хотел выразить своё… крайнее восхищение вашим интеллектом. Я привык, что дамы предпочитают… романы, музыку… сплетни. Встретить девушку, которая так изящно укрощает инженерию — это истинное откровение.

Гриша окончательно запутался в словах, его взгляд заметался по мастерской в поисках спасительного угла. Он поймал себя на мысли, что находиться перед княжной Шереметьевой на лекции было куда проще, чем под насмешливым взглядом Ники. Демидов запрятал руки глубоко в карманы худи.

Иван с набитым ртом ухмыльнулся, с хрустом дожевывая яблоко:

— Ты ей еще стихи почитай, Гриш. Она любит. Особенно про паяльники.

Ника, не выдержав издевки, мгновенно запустила в Ваню увесистым мотком изоленты. Тот ловко уклонился, не прекращая жевать.

Ника повернулась к Грише. Видя, с каким благоговением и чистым восторгом этот огромный парень смотрит на её старенькую паяльную станцию, она хмыкнула и сделала приглашающий жест:

— Ладно тебе, не тушуйся. Иди сюда, покажу, где чудеса происходят. Вот эта дура с синим дисплеем — фен паяльный. Им микросхемы сдуваю. Видишь платы зеленые? Это я сама дорожки травила в кислоте. Твой камень, кстати, жирный. Нам пришлось три часа настройки подбирать.

Гриша подался вперед, мгновенно позабыв про свой недавний страх и светские условности. В его глазах зажёгся тот самый фанатичный блеск исследователя, который он так долго прятал от своей чопорной семьи. Запах канифоли манил к себе не менее, чем запах масляных красок.

— Невероятно… — прошептал Гриша, разглядывая ровные ряды припоя. — И всё с подручными средствами.

— Главное — прямые руки, — Ника гордо поправила воротник комбинезона и кивнула на невозмутимого Ивана. — Мы с этим оболтусом уже давно всякое железо крутим. Познакомились, когда он мне движок на мотике перебирал. Притащил корыто, говорит: «Я починил, с тебя триста рублей». А там поршень задом наперед стоял.

— Нормально он стоял, — спокойно вставил Иван, даже не поведя бровью. — Заводился же.

— Ага, только движок чуть не убил, — Ника повернулась к Грише. — А потом как-то притерлись. То проводку у него в сервисе коротит, то Ваня решит из старой микроволновки сварочный аппарат собрать. У него ж тормозов нет, если идея в башку прилетит. Упрямый, как трактор.

Гриша с глубинным уважением взглянул на Нику. В этот момент её резкие манеры казались ему верхом истинного благородства. Она была настоящей. Живой.

— Вы потрясающая, Ника. Правда. Вы гений.

Ника застыла. Эта простая, искренняя галантность застала её врасплох. Она привыкла к грубоватым шуточкам Ивана, а не к тонким комплиментам. Щёки девушки порозовели. Она смущенно перебрала пальцами пучок разноцветных проводов на столе, маскируя минутную слабость, а затем тепло улыбнулась:

— Да ладно… Обычная работа. Короче, уралец. Чай пить будешь? У меня печенье есть.

Гриша улыбнулся в ответ:

— С величайшим удовольствием, Ника.

Ника щелкнула тумблером, и старенький чайник шумно заурчал, наполняя мастерскую уютным домашним гулом. Она достала из пакета пачку овсяного печенья. Гриша, оставшись посреди комнаты, чуть потерянно осмотрелся по сторонам, переминаясь с ноги на ногу:

— Ника, подскажите пожалуйста, где здесь уборная?

— А, тубзик-то! — Ника бесцеремонно махнула рукой в сторону тёмного проёма. — По коридору иди и налево. Увидишь паука — не пугайся, это Сережа.

Гриша медленно стянул кепку, и заметил, как Иван за его спиной тихо ухохатывается. Аристократ громко сглотнул, расправил плечи и решительно ушёл в тёмный коридор.

Вечерняя прохлада окончательно вытеснила остатки дневного зноя. Внутри заброшенного крыла академической оранжереи воздух оставался влажным и удушливым. Здесь веяло сырой землёй и прелой листвой.

Лозы дикого плюща оплели старые витражные стёкла, отсекая эту зелёную пещеру от мира Академии. Сюда не заглядывала прислуга.

В полумраке, среди огромных кадок с папоротниками, Родион и Дилара общались едва слышным шёпотом. Любой случайный звук мог разрушить инкогнито и привести к скандалу. Сам факт их встречи и так являлся тяжелейшим нарушением этикета.

— Я и помыслить не мог, что она записывает каждое слово! — Родион говорил взахлеб, обнажая перед Диларой душу без остатка. — Поймала меня в коридоре, заглядывала в глаза, соболезновала… Я и открылся, дурак, посчитал человеком. Да я всю её семью искренне уважал! А тут такое…

Глаза княжны опасно блеснули: «София перешла все границы. Это пир на костях, не иначе.»

— Тварь бездушная, — выплюнула Дилара, теряя прежний лоск. — Ничего святого нет. Ладно, когда она выставила на всеобщее обозрение грязное белье Голицыных — те олухи сами напросились. Чего уж греха таить, вышло действительно упоительно, — на мгновение княжна притихла, смакуя тонкое послевкусие чужого краха, словно глоток старого, выдержанного вина. — Но трезвонить на всю академию о трагедии твоего дома?!

Долгоруков болезненно поморщился. Имя сестры отозвалось в груди тупым ударом — из тех, что ни запить, ни заглушить. Он поднял на Дилару потяжелевший взгляд, полный горького, разделенного на двоих понимания, и едва слышно обронил: