— Ваше сиятельство, позвольте поинтересоваться… а что у вас в сумке? — из последних сил выдавил из себя взмыленный Оболенский, перехватывая ремни поудобнее.

— Гантели, — честно призналась Дарина.

Ночь опускалась на побережье Белого моря мягко и неизбежно, постепенно растворяя остатки алеющего заката в глубоких, прохладных сумерках. Ветер все ещё гнал волны, разбивая их о прибрежные камни и поднимая в воздух мелкую водяную морось, но двое мужчин, шедших у самой кромки воды, словно не замечали стихии. Стужа была их фамильным правом, привычной частью их существа

Лев остановился, повернувшись лицом к темнеющей воде. Ветер трепал полы его длинного светлого пальто, но сам мужчина стоял неподвижно, словно одна из скал. Аксель замер рядом. На самом краю горизонта, над безбрежной гладью, догорала последняя, тонкая золотая полоса. Она казалась символом чего-то бесконечно далекого и прекрасного.

Аксель наклонился, зачерпнул горсть мелкой, обточенной водой гальки. Он выбрал один — плоский, почти идеально круглый голыш, отливающий глубокой синевой в последних лучах.

— Я всё время пытаюсь поймать ту секунду, отец, — негромко произнес Аксель. Рокот прибоя забирал часть звуков, но парень говорил спокойно, не пытаясь перекричать море. — Тот самый момент в туннеле, когда будущее разделилось. Мой дар подсвечивал десятки траекторий. Я видел, как отрикошетит пуля, как ляжет осколок, как поведет себя паровая магистраль… Я чувствовал каждый миллиметр этого бетонного мешка. Но я не увидел главного. Почему?

Пальцы княжича отработанным движением нашли идеальный угол наклона. Голыш коснулся свинцовой ряби под самым удачным градусом, проскользил по поверхности трижды, четырежды, пять раз, оставляя за собой расходящиеся круги, и лишь потом с тихим бульканьем ушел на дно.

— Слишком тяжелый? — спросил Лев, не поворачивая головы.

— Нет, слишком поздно отпустил, — глухо ответил Аксель.

Светлый Князь не шелохнулся. Он продолжал всматриваться в тёмную морскую глубь, где медленно растворялись последние отсветы уходящего дня.

В такт рокоту прибоя в его голове разворачивалась грандиозная партитура их родовой судьбы. Медленная, давящая, как тектонический сдвиг. Вибрирующий гул. Неотвратимость грядущего шторма. Каждый накат волны на гранитный берег отзывался в его мыслях глухим ударом литавр. Они стояли на самом краю.

Сердце щемило от того, какую непосильную ношу прямо сейчас вынуждены принимать его дети. И в этой прохладной тишине Лев Александрович пытался найти те самые слова, которые помогут его сыну не сломаться.

— Прорицание — это не всемогущество, Аксель. Это лишь способность видеть намерения человеческой воли. А воля способна менять всё в одно мгновение. В тот миг чья-то чужая воля оказалась сильнее твоего расчёта.

— И за эту ошибку заплатила Ася? — Аксель сделал шаг вперед. Он снова нагнулся, выбирая камень поменьше, более шершавый. В его бледно-голубых глазах, обычно таких холодных и собранных, отразилась тихая, глубокая грусть. В ней не было злости, только незаживающая рана. — Мы вечно строим из себя высших существ. Делим людей на ранги. Мы тратим жизни на то, чтобы удержать эту неповоротливую Империю от краха. Но скажи мне прямо сейчас… ради чего? В чём ценность всего нашего величия, если мы не способны защитить девчонку, которая просто хотела жить и смеяться?

Белый Лев медленно повернулся к сыну. Закатная тень мягко подчеркнула его точёный профиль. Во взгляде не было привычной строгости советника престола, лишь бесконечная усталость человека, который пережил многих, но при этом сохранил способность сочувствовать.

— Ценность не в том, чтобы никогда не терять, сын. И не в том, чтобы сделать мир абсолютно безопасным. Это невозможно. Мир по своей природе хаотичен и изменчив. Он не подчиняется нашим желаниям.

— Тогда в чем? — Аксель горько, но едва заметно улыбнулся, глядя на свои ладони, омываемые соленым ветром. — В нашей памяти? В том, что я буду до конца дней помнить ее улыбку?

— В стержне, — веско, с тихой, внутренней силой ответил Белый Лев. — В том, с какими ценностями ты остаёшься, когда у тебя отнимают всё. Посмотри на этот прибой. Каждая волна бьет по скалам, крошит их, уносит песок вглубь. Но утёс стоит. Не потому, что он надеется победить океан. А потому, что его природа — быть камнем.

Старик посмотрел сыну прямо в глаза, и в его голосе зазвучала мягкая, отцовская теплота.

— Наша природа, Аксель, — защищать то, что нам дорого, даже если финал предрешён. Асия шла в тот бункер не ради приказов Тайной Канцелярии и не ради имперских амбиций Романовых. Она шла туда, потому что не могла иначе. В ней жил этот свет. Она отдала его, чтобы спасти ребят. И этот её искренний выбор — единственное настоящее, что вообще есть в нашей суетливой вселенной.

Ветер плавно пронесся над пляжем, унося серую пену с волн куда-то в темноту. Аксель молчал, впитывая слова отца. Бушевавший внутри него пожар вины и одиночества стал чуточку тише. Аксель почувствовал чистое, прозрачное и невыносимо горькое, но все же облегчение. Будто музыка, которая долго гремела в голове, наконец разрешилась в одну чистую, финальную ноту. Отец был прав.

Княжич размахнулся. Новый камень устремился вдаль и коснулся воды: шесть прыжков, семь, восемь… Вода перед ним вскипала короткими белыми вспышками. На восьмом ударе голыш нырнул глубоко и больше не показался. — Восемь, — констатировал Лев. — Хороший бросок.

Ветер постепенно унимался, превращаясь в ровное дыхание. Морская рябь сглаживалась, отражая бескрайнюю панораму засыпающего севера. Небо над самым горизонтом заиграло глубокими, живыми красками — золото окончательно уступило место густому чернильно-фиолетовому бархату, на котором одна за другой острыми ледяными иглами зажигались первые звезды.

Взгляд Акселя менялся. Тяжесть из груди никуда не делась, но теперь она ощущалась как понятная, осознанная часть его самого. Княжич глубоко вздохнул, и облачко пара растаяло в наступивших сумерках. Море мерно и спокойно катило волны на скалы под аккомпанемент угасающего дня.

— Ты думаешь, мы справимся с тем, что придет за нами? — негромко проронил Аксель.

— У нас нет выбора, сын, — Лев Александрович осторожно, но крепко сжал плечо сына. — Твоя мать верила в тебя. Ася верила в тебя. Теперь твоя очередь верить в то, что ты делаешь. Ради них. Ради Агаты.

Бескрайнее море. Почти потухшее небо. Аксель глубоко вдохнул ледяной, пахнущий солью и водорослями воздух, словно навсегда запоминая этот момент.

В полуподвальном помещении «Сытого бати» царил тот самый благословенный покой, ради которого Иван готов был простить этой жизни любые потрясения. А еще здесь пахло правильной, честной едой.

Иван и Гриша сидели рядом на диванчике, а прямо напротив них за столиком расположилась Ника. Стол буквально ломился от глубоких глиняных тарелок с горами горячих пельменей. Рядом аппетитно теснились соусы, солонки, плошки со сметаной и красиво нарезанные овощи. Всё было расставлено с душой, превращая ужин в настоящий пир.

Гриша увлечённо травил какую-то байку и активно жестикулировал, поймав волну вдохновения. А вот стакан, случайно задетый ручищей, он поймать не удосужился. Его словил Иван. Ника слушала историю, запрокинув голову. Её смех — чистый, рассыпающийся по залу — был лучшей наградой рассказчику.

Один лишь Иван оставался прохладным островком посреди тёплого моря веселья. Каждые несколько минут он совершал один и тот же скупой ритуал: легкий поворот запястья, быстрый взгляд на светящийся циферблат, едва слышный вздох. Взгляд то и дело примагничивался ко входной двери.

Ника не упустила это из виду. Озорной блеск в глазах сменился сердитыми искорками. Скрестив руки на груди, Ника буквально пригвоздила механика тяжёлым, немигающим взглядом.

— Да прекрати ты! — слова Ники застали Ивана врасплох и ударили прямо в лоб, словно та гайка на крыше. Он вздрогнул, поспешно дернул рукав, пряча запястье с часами, будто его уличили в чём-то постыдном. — Неужели ты действительно думал, что она придёт?