— Что? Мало тебе? И так унизил перед всеми. Диля мне больше не отвечает. Никому до меня дела нет.

Голос графа сорвался на совсем уж жалкий, подростковый фальцет. Он выглядел брошенным щенком, которого сначала поманили дорогой костью, а затем выставили на мороз.

— Ой бедненький! Уж простите, сиятельный вы наш, но как-то мне тебя не жалко после двух покушений. Ты чего руки распускаешь?!

Павел промолчал. Он лишь сильнее вжал голову в плечи, уставившись на свои испачканные грязью туфли. Сказать ему было решительно нечего.

— Дай угадаю. Перед Диларой хотел выпендриться.

— Перед княжной Юсуповой… — слабо огрызнулся Оболенский, даже в таком положении пытаясь цепляться за правила великосветского тона.

— Не суть! И как, выпендрился?

Граф лишь мрачно промолчал. Ответ здесь был очевиден.

Иван подошел ближе, Оболенский вжался от страха в ствол так сильно, словно надеялся слиться с деревом воедино. Он зажмурился, ожидая, что сейчас в его сиятельную челюсть прилетит увесистый кулак пролетариата.

— Да не боись ты, не буду я тебя бить.

Оболенский шмыгнул, осторожно приоткрыв один глаз и недоверчиво уставившись на Токарева.

— Послушай, граф — начал Иван.

— О Боже, ваш этикет… — простонал Оболенский, кривясь то ли от боли в разбитом носу, то ли от того, как коряво в устах простолюдина звучал дворянский титул.

— Да очнись, ты, пацанчик! Не до этикета. На траве лежишь в собственных соплях. София! София, скорее сюда! — театрально прокричал Иван, приставив ладони к губам и повернувшись в сторону главного корпуса.

— Не надо, не до Софию, прошу! — Оболенский едва не подпрыгнул на месте, растеряв последние остатки самообладания. Самый жуткий кошмар в его жизни — оказаться на страницах «Элита. Топ» в виде поверженного, размазывающего сопли неудачника — едва не стал реальностью.

— Тогда варежку закрой и слушай.

Оболенский кивнул. Быстро и послушно.

— Из-за кого твоя семья попала в долги?

Оболенский молчал. Иван сверху вниз смотрел на него, и в этом взгляде обычного парня с рабочей окраины было куда больше веса и силы, чем во всех родовых регалиях Павла.

— Отвечай. — приказал Иван.

— Из-за меня. — подчинился граф.

— Верно. Этот пост даже у нас в автосервисе смаковали. — Иван хмыкнул, вспоминая, как коллега под пиво зачитывал им вслух подробности разорения старинного рода. — И казалось бы, при всём, вот этом! — Иван показал рукой на Оболенского, обводя пальцем его испачканный мундир и дрожащие колени. — Рядом с тобой я первым делом вижу охренительную красотку! Скажи мне, Паша, вот ей заняться нечем, как с тобой таскаться?

— Но она же…издевалась надо мной. — картина мира никак не сходилась в скудном разуме Оболенского.

— А ты думал про неё потом весь день? — подтолкнул его в нужное русло Иван.

— Ну да… — Оболенский растерянно моргнул, и на его лице отразилась глубокая, почти детская озадаченность.

— Про наряды мнение твоё спрашивала?

— Спрашивала. — Оболенский кивнул, вспоминая как Диля любит наряжаться. И все её любимые аксессуары, которые он успел выучить наизусть.

— А ты в них разбираешься? — Иван снисходительно развёл руками, подозревая, что уже знает ответ.

— Да не очень… — граф шмыгнул носом.

— Два плюс два сложишь?

В тишине сада было слышно лишь, как шуршит опадающая листва под лёгким ветерком. До Оболенского медленно, со скрипом, но всё же доходила простая и страшная истина.

Да, он не был гением флирта и не умел красиво изгаляться, как столичные щёголи. Но он ведь правда замечал всё. Замечал, когда она меняла причёску или надевала те самые серьги с каплевидными изумрудами. Всегда делал ей комплименты — пусть порой коряво, пусть ляпал первое, что придет в голову, лишь бы увидеть, как чуть дёрнется уголок её губ. Он из кожи вон лез, чтобы рассмешить её, пусть даже своими дурацкими шутками, над которыми потом сам же и краснел.

Он помнил каждую мелкую дату. Помнил день, когда они впервые нормально поговорили, и всегда, абсолютно всегда писал ей первым. Утром, вечером — просто чтобы сбить этот вечный девичий холод.

Диля никогда не показывала эмоций. Она держала лицо, подкалывала его, крутила им как хотела, и Паша привык думать, что для неё это просто игра.

А сейчас… сейчас от этого её молчания, от неотвеченных сообщений и тишины в чате у графа леденело всё внутри. Он не просто запутался — он её терял. И впервые в жизни понятия не имел, как всё исправить.

— Сложил… — тихо, почти беззвучно пробормотал Оболенский, и его плечи бессильно опустились.

— Мой тебе совет, Оболенский. Начни брать ответственность за свои поступки. В своём позоре виноват лишь ты один.

Иван развернулся. С запутавшимся в чужих интригах пацаном ему больше говорить было не о чем. Он пошёл прочь по дорожке, направляясь к выходу из сада.

— А можно вас попросить, Иван? — раздалось сзади. Голос Павла прозвучал совсем тихо, без прежней спеси, почти умоляюще.

— О чём? — вполоборота спросил Иван, остановившись.

— Не рассказывайте об этом никому.

Иван взглянул на замершего у березы графа, который сейчас выглядел обычным испуганным мальчишкой, и едва заметно кивнул.

— Это будет наша общая тайна.

Павел предпринял попытку взять себя в руки. Медленно, преодолевая слабость в коленях, он поднялся на ноги, кое-как отряхнул испачканные брюки и постарался переключить сознание на что-то хорошее. Но позитивные мысли не шли. Образ Дилары мёртвым грузом давил на сердце. Да он и сам прекрасно понимал, что кругом виноват перед ней. Он её предал, променял на лживые обещания Софии. Оболенский горько усмехнулся: нынешнее положение было его заслуженным наказанием. Да что там говорить, за свою глупость и слепоту он заслуживал гораздо большей, куда более жестокой кары.

Павел брёл по пустынной галерее МВМА полностью поглощенный мрачным самобичеванием. Когда коридор резко вильнул в сторону, граф даже не заметил, как со всего размаху налетел на глухую стену.

Нет, это была не кирпичная кладка. Паша врезался лбом в чью-то широкую, монолитную спину.

— Имя и титул, — внезапно пророкотал над его головой голос Дариночки.

Оболенский испуганно отшатнулся. Кожа покрылась мурашками. Парень отчетливо почувствовал: если Токарев пару минут назад проявил к нему снисхождение и просто отпустил с миром, то вот сейчас, в лице этой уральской валькирии, он столкнулся с настоящим, матёрым хищником. Инстинкт самосохранения внутри Павла истерично закричал, что отвечать здесь нужно строго по форме, без малейших задержек.

— Граф Павел Оболенский, ваше сиятельство! — он изо всех сил попытался придать своему дрожащему голосу хоть немного мужской твердости и уверенности, но тщетно. Получился лишь растерянный, писклявый лепет.

Дарина медленно наклонила к нему голову и принялась пристально осматривать стоявшее перед ней измазанное в дорожной грязи, подсохшей лазурной крови и соплях лохматое нечто. На суровом лице Базилевской не отразилось ни капли брезгливости — лишь профессиональный азарт.

— Похоже, вы упали, — веско констатировала она, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — Вам нужно больше кушать и усердно тренироваться. Я лично займусь вашей физической подготовкой.

Не дав Павлу опомниться, Дариночка протянула Оболенскому свою дамскую сумочку. Точнее, это была не сумочка, а какая-то безразмерная сумища.

Ничего не понимающий граф чисто на автомате перехватил кожаные ремни. В ту же секунду его руки резко дернулись вниз. Не ожидавший такого веса Оболенский буквально согнулся в три погибели, его суставы жалобно хрустнули, а из груди вырвался обречённый, натужный кряк. Сумка едва не пригвоздила Павла к мраморному полу.

А Дариночка, даже не обернувшись на его кряхтение, уже уверенно вышагивала дальше по коридору.

— Не отставайте, граф. Мы начинаем тренировки прямо сейчас.

Павел, пошатываясь и волоча неподъемную ношу, покорно поплёлся за ней. Спорить, качать права или ссылаться на этикет было бесполезно — парень отчётливо понимал, что любые его возражения этой уральской горой приняты не будут.