ХРУСТЬ!

Короткий импульс в мышцах — и кисть с треском переломилась. Острая щепка пропорола холст, оставив рваный след на лепестках и размазав масло грязным потёком.

Усталый взор Демидова коснулся испорченной работы. Обломки кисти скользнули по пальцам вниз, затерявшись в зелени. К горлу подкатил неприятный ком. Он чувствовал, как его дар — как его проклятие — снова вырывается наружу, разрушая всё, к чему он прикасается.

Гриша закрыл глаза, чувствуя, как внутри все окончательно гаснет. Измазанные краской пальцы тяжело легли на лицо, заглушая вырвавшийся из груди стон. Надвигалась ночь, и в этой серой предвечерней мгле его массивная, замершая фигура казалась средоточием самой острой и неизлечимой тоски.

Сумерки сгущались над рабочей окраиной, когда потрёпанный «Пазик», надсадно завыв стёртыми колодками, замер у обочины и с хрипом выплюнул из своего душного нутра Ивана вместе с угрюмой, пахнущей перегаром и потом толпой заводчан. Холод тут же пробрался под расстёгнутую куртку. Вечерний воздух пах бензиновой гарью, озоновой сыростью недавнего дождя и мокрым асфальтом.

Иван заставил себя выпрямиться, хотя внутри, ворочалась острая, колющая боль, а левое плечо горело так, словно к нему прижали раскалённое железо. Повязки под курткой отяжелели, присыхая к телу, и каждый шаг теперь превращался в испытание. Иван покрепче перехватил ремень старой спортивной сумки. В её чреве покоился нелепый контраст эпох: драгоценный фолиант и свитки с тайными знаниями из академической библиотеки лежали вперемешку с осточертевшей за день казённой формой студента. Глупые брюки Иван просто скомкал, лишь мигом позже осознав, что ему же их и придётся гладить.

Вокруг, сколько хватало глаз, тянулась унылая анфилада серых панельных коробок. Хрущёвки смотрели слепыми провалами окон. Над головой флегматично мигал фонарь. Его мертвенный оранжевый свет то выхватывал из сумерек край бетонного козырька, то снова погружал остановку в густую тень. У кофейного павильона, выпустив в промозглый воздух сизые клубы дыма, молча стояли двое мужчин в засаленных робах. Это был обычный, понятный мир тяжёлого труда и маленьких бытовых трагедий, где никто не кичился цветом своей крови.

Иван зацепился взглядом за знакомый ларек у остановки, сплошь облепленный обрывками мокнущих объявлений и старых афиш. По ту сторону засиженного мухами пластикового окошка виднелся полноватый силуэт тёти Анаит. Пожилая армянка, мельком глянув из-под накинутого на плечи вязаного платка на бледное лицо Токарева и его наспех запахнутую куртку, понимающе вздохнула. Её рука привычным движением нажала на кнопку старой, натужно гудящей кофемашины. Иван поздоровался и протянул помятую пятисотку. Женщина забрала купюру, а на стойку вскоре опустился картонный стаканчик, от которого в сырой вечерний воздух повалил густой пар. Следом веером легли несколько сотенных и горсть звякающих монет. Напиток пах пережжёнными дешёвыми зёрнами и отдавал горькой, бьющей в нос кислинкой, но сейчас Ивану была нужна именно эта приземлённая гадость, способная вернуть к реальности.

— Держи, Вань джан. Опять допоздна бился с чьей-то колымагой? Совсем себя не бережёшь, исхудал весь, — негромко, с мягким певучим акцентом проворчала тётя Анаит, подвигая сдачу.

— Вроде того, тёть Анаит, — ответил механик, сгребая деньги в карман джинсов. Ему хотелось просто закрыть глаза и заглушить этот бесконечный, давящий в голове гул.

Иван неспешно побрёл по щербатому тротуару, согревая ладони о стакан. Справа, за покосившимся забором, тихо догорал закат на золотых куполах старой кирпичной церквушки. Над улицей пронёсся перезвон колоколов, возвещающих о завершении вечерней службы. Звук на пару мгновений заглушил тяжёлые думы. Птицы разом сорвались с проводов и с сухим шелестом разлетелись в разные стороны, растворяясь в вечернем небе. Иван замер, провожая их взглядом, чувствуя, как этот простой, веками не менявшийся ритм района постепенно возвращает ему равновесие.

На углу пятиэтажки на облезлой картонке сидел старик. Его одежда давно превратилась в бесформенную ветошь. Прохожие огибали фигуру на асфальте: кто-то утыкался в экран смартфона, кто-то прятал лицо в воротник, ускоряя шаг при виде протянутого пластикового стаканчика.

Иван замедлил шаг и замер. Глубокий вдох отозвался резким уколом — пришлось затаить дыхание, пережидая, пока волна боли утихнет, оставив после себя лишь глухое нытье. Запустив пальцы в карман, он нащупал сдачу, которую выдала ему тётя Анаит. Бумажки с тихим шелестом опустились на дно пластиковой тары.

— Держи, отец, — едва слышно из-за шума проехавшей мимо машины, произнёс он.

Старик поднял голову. Движение получилось неожиданно плавным. Из-под седых бровей на Ивана посмотрели ясные, поразительно живые глаза. Никакой мутной пелены или униженной просящей тоски. Только спокойствие человека, которому больше нечего бояться.

— Спасибо, парень… — Старик хрипло закашлялся, оценивающе разглядывая его бледное лицо и проступающие сквозь одежду повязки. — Но, кажется, тебе самому эти бумажки нужнее. Тебя нехило потрепало, я гляжу.

Силы стремительно покидали Ивана. Ноги налились свинцом, и он, не заботясь о чистоте одежды, тяжело опустился на корточки прямо рядом с картонной подстилкой. Стаканчик кофе в его руке приятно согревал пальцы.

— Хуже, отец, — Иван отпил глоток горького пойла. — Меня сегодня пытались убедить, что жизнь расписана по табелю о рангах.

Старик грустно улыбнулся.

— А-а… Неприкасаемые, — он покачал головой. — Знакомая история. Всегда думают, что если они сверху, то и полёт будет вечный. А на самом деле — обычная гравитация. Чем выше заберёшься, тем больнее падать.

Иван заинтересованно прищурился. Профессиональное чутьё механика, привыкшее улавливать малейший фальшивый стук мотора или микронный люфт шестерни, сейчас взвыло сиреной. Перед ним сидел далеко не обычный бродяга. Слишком правильной, академически чистой была артикуляция. Слова ложились ровно, без уличного мусора, выдавая привычку десятилетиями выстраивать формулы вслух.

— Физик? — спросил он, всматриваясь в глубокие морщины собеседника.

— Бывший преподаватель сопромата, — старик издал сухой, надсадный смешок. — Хотя как бывший. В таком деле бывших не бывает, м? Судьба или нет…

Старик замолчал, глядя на догорающие в сумерках золотые купола старой церквушки.

— Тридцать лет назад я проектировал опоры для Парящего моста. Того самого, слышал, наверное?

— Ого, конечно слышал! — искренне удивился Иван. Он помнил эти кадры торжественного открытия: белоснежная арка, зависшая над рекой без видимой опоры, толпы людей и духовой оркестр. Удивление мгновенно сменилось сочувствием к пожилому профессору. Как всё закончилось с тем мостом, Иван тоже прекрасно помнил из учебников по истории катастроф.

— Я трижды пересчитывал нагрузки. Сталь требовала дополнительного пилона у третьей секции, иначе микротрещины накапливались бы экспоненциально. Усталость конструкции и неминуемое обрушение через два-три года эксплуатации. Но Апраксин мой пилон вычеркнул. Кричал, что дворянская архитектура должна парить. Вопреки физике! Сказал, что бетонное основание оскорбляет эстетику левитации. Вычеркнул опору золотым «Паркером», — горько усмехнулся профессор.

— И пошли трещины? — аккуратно поддержал беседу Иван, уже зная ответ.

— Именно. Через год центральная балка деформировалась и просела. Апраксин, конечно, ошибиться не мог. Вину свалили на «некомпетентного простолюдина», то есть на меня. Лишили кафедры, звания, квартиры в академическом доме. Они не умеют признавать ошибки, парень. А я-то… Если давить на одну точку слишком долго, конструкция сломается. Любой металл устаёт.

Слова старого профессора упали в сознание Ивана. Конструкция. Именно ей он сегодня и был. Конструкцией, которую безжалостно засунули под чудовищный гидравлический пресс дворянского мира. Иван физически чувствовал, как внутри него, на самом пределе прочности, жалобно звенят невидимые рессоры. Сил сопротивляться почти не осталось. Ещё пара ударов — и его просто расплющит. Но одновременно с липким чувством усталости в груди закипало злое упрямство. Сдаваться он не собирался. В его мастерской даже самые закисшие гайки в конце концов уступали правильному рычагу.