«Ох и упрямец», — подумал библиотекарь.

Последовал тяжелый вздох. Библиотекарь качнул головой и перевел взгляд на связку ключей. Нарушать правила не хотелось, но, в конце концов, за жажду знаний в этой Академии ещё никого не наказывали.

Вечерняя Москва уходила к самому горизонту, мерцая холодными точками неоновых вывесок. На открытую террасу пентхауса медленно опускались сумерки, стирая резкие тени. Свежий ветер, шедший с высоты, доносил снизу лишь едва различимый рокот проспектов.

Хрусталь принял рубиновое вино. Кристиан замер на мгновение, вдыхая тонкий шлейф аромата из бокала; шелк его рубашки податливо следовал за контурами плеч.

Напротив, в глубоком кресле, замерла Елизавета. Окутавший её пиджак Кристиана согревал кожу, но внутри всё равно застыла стужа. Она задумчиво рассматривала светящиеся башни Сити, которые казались ей чужими и бездушными великанами. Внутри неё всё ещё эхом отзывались события дня. Этот странный парень из народа не выходил из головы. Его упрямый взгляд и необъяснимая смелость вызывали уважение. Однако Лиза боялась себе признаться в этом. Особенно в присутствии Кристиана.

Бокалы заняли свое место на столике. Кристиан бесшумно зашёл Лизе со спины и мягко опустил руки на её плечи. Пальцы принялись за аккуратный, размеренный массаж, пытаясь избавить ее от сковавшего шею напряжения. Склонившись, он обдал её ухо теплым дыханием.

— Ты сегодня просто великолепна, любимая, — прошептал он. — Весь вечер ловлю себя на мысли, как же мне с тобой повезло. Ты у меня самая красивая.

Елизавета даже не сделала попытки расслабиться или откинуться назад.

— Спасибо, Кристиан. Ты тоже выглядишь безупречно. Как и всегда, — ответила она ровно, не поворачивая головы.

Пальцы Кристиана на секунду замерли. Под мягкой тканью пиджака он безошибочно уловил, как напряглась её спина. Шереметьев едва заметно поджал губы — этот холодный, дежурный тон полоснул по самолюбию. Скользнув вдоль кресла, он присел на корточки напротив Лизы и протянул ей бокал. Взгляд мужчины стал проницательнее, а улыбка — суше. Романтическая идиллия стремительно таяла.

— Кстати, слышала новости? — Кристиан сменил тон на вкрадчивый. — Долгоруков заперся в своём поместье. Отец вызвал к нему лучшего целителя из Питера, чтоб даже царапинки не осталось. Но я считаю, что голубое пятно на жилете теперь не отстирать ни одним титулом. Какое эпичное падение.

— Родион глуп, — ответила она ровно. — Он привык, что перед его фамилией падают ниц. А тот простолюдин просто не умеет читать табель о рангах. Он видит движение клинка, а не герб на эфесе.

С губ Кристиана сорвался циничный смешок, после чего он сделал аккуратный глоток. Мысли невесты больше не были для него загадкой.

— И всё же Токареву, или как там его, очень повезло. Если бы не ты, Ректору пришлось бы вызывать труповозку для плебеев.

Елизавета замерла. Сердце пропустило удар. Она неторопливо, стараясь сохранить внешнее самообладание, вернула бокал на столик.

Кристиан подался вперед. Воздух мгновенно уплотнился, становясь чужим и вязким. Порывы ветра оборвались на полуслове, а гул далёких проспектов разом погас, будто мир вокруг них принудительно выключили. Границы реальности сжались до краёв бетонной площадки. Голос Кристиана потерял привычное направление — он зазвучал отовсюду и одновременно изнутри ее собственной головы, оседая тяжёлой вибрацией. Это была чистая, неприкрытая демонстрация силы.

— Я ведь всё почувствовал, Елизавета. На долю секунды. Ты перехватила ментальную петлю. Зачем? Кто-то в лектории плавил пацану мозги, а ты выставила щит. Решила поиграть в благотворительность? Спасаешь сирых и убогих?

Хрустальные бокалы на столике жалобно задрожали, издавая тонкий звон. Елизавета медленно развернулась лицом к Кристиану, превозмогая бьющие по барабанным перепонкам волны. Терпение лопнуло. Её зрачки резко вспыхнули голубым светом, высвобождая мощный поток ментальной энергии.

Кристиан зажмурился. Отдача от ментального удара вышла настолько жёсткой, что его голова мотнулась назад, а лицо перекосило от боли. Напряжение в воздухе лопнуло. Схватив со стола бокал, Кристиан сделал поспешный глоток, маскируя дрожь и пытаясь восстановить дыхание.

Звуки вечерней Москвы мгновенно вернулись: зашумели машины, ворвался ветер. Но взгляд Лизы остался холодным, истинно царским. В этот момент она была настоящей Романовой.

— Потому что это было мерзко, Кристиан, — отчеканила она, и каждое слово падало как камень. — Душить человека, трусливо прячась, пока ректор вещает о праве крови — это не величие аристократии. Это крысиный заговор. Если Долгоруков или Юсупова хотят его уничтожить — пусть сделают это открыто. Романовы не участвуют в дешёвых бессмысленных казнях.

Несколько секунд Кристиан молчал, изучая её лицо. Обида внутри него вела глухую борьбу со страхом перед её силой.

— Дорогая, я вроде знаю тебя с семи лет, а ты всё так же наивна, — в голосе появилась опасная, зловещая мягкость. — Лиза, ты слишком идеализируешь наш круг. Империя построена на таких «крысиных заговорах». И если ты продолжишь подставлять шею за этого простолюдина, Совет этого не поймёт. Твой отец — тем более.

Слова Кристиана задели за живое. Лиза не подала виду. Она сбросила с плеч его пиджак. Оставшись в одном платье, она поднялась во весь рост и посмотрела на жениха сверху вниз.

— Мой отец сам подписал указ о его зачислении, — бросила она. — А я лишь слежу за тем, чтобы правила Академии соблюдались. Для всех.

Елизавета развернулась и уверенным шагом ушла внутрь пентхауса. Стеклянные двери с тихим стуком закрылись за её спиной.

Оставшись один на террасе, Кристиан медленно опустил бокал на столик. Прохладное стекло скользнуло по пальцам, оставляя влажный след. В груди пекло. Ментальный отпор Лизы оставил после себя мерзкую пульсацию в висках. И уязвлённое эго.

Это было чертовски несправедливо.

Взгляд Кристиана устремился на панораму вечернего города, где огни Москва-Сити врезались в темнеющее небо. Мир внизу казался огромным механизмом. В этом механизме у каждой детали было своё место. Иван Токарев нарушил этот порядок. Он ворвался в их безупречную жизнь, принеся хаос. И Елизавета, сама того не понимая, поддалась этому хаосу.

Лезть в чужую драку ради плебея — это не каприз. Это опасная трещина в самом фундаменте, на котором стоял их мир.

Кристиан накинул пиджак на руку. Обида внутри него начала остывать, превращаясь в решимость. Если Лиза не желает видеть очевидного, если её сердце закрыто для его доводов, значит, ему придётся действовать иначе. Он защитит её. Защитит весь их круг.

Небо над Академией наливалось густым закатным светом, окрашивая мраморные дорожки в густые тона багрянца и золота. В стороне от главных аллей, у дикого куста белого шиповника, застыл мольберт. За ним, устроившись на складном стульчике, с упоением творил Гриша Демидов. Его широкие плечи и мощный разворот груди казались слишком массивными для этого уединенного уголка. Однако, лицо было расслаблено, а в глазах — редкое умиротворение. Парковые тени постепенно удлинялись, пряча его от любопытных глаз сокурсников.

В левой руке Гриша держал палитру. Мастихином он взял мазок тёплой охры, добавил каплю кармина и смешал их, пытаясь поймать оттенок заходящего солнца на лепестках. Движения были аккуратными, почти невесомыми — удивительными для человека его комплекции. Здесь, наедине с природой, он чувствовал себя живым.

Он взял тонкую кисть. Замер, прищурился, поймал последний блик на бутоне. Он писал вдохновенно, растворяясь в творчестве. Мазок за мазком — лёгкие, уверенные движения. На холсте вырисовывалась живая картина, заставляя сердце биться чаще.

Григорий сделал ещё один плавный мазок, углубляя тень в сердцевине бутона…