Снайпер и его подельники выскочили из фургона, распределяясь по седлам ждавших их байков. Моторы взревели, покрышки плюнули жжёной резиной, и беглецы веером рассыпались по подземным развилкам, исчезая в темноте.

Михаил влетел под своды туннеля секундой позже. Резина визгнула, когда он погасил скорость, огибая вставший поперёк дороги фургон.

Взгляд выхватил три байка, уходящие по подземным развилкам. Мозг полковника сработал с холодной, математической точностью, просчитывая варианты. Снайпер уйдёт профессионально, водитель фургона выжмет из байка всё. А вот тот, с простреленным плечом, заметно заваливал байк на левый бок — кровь и шок уже смазывали реакции. Его шансы уйти стремились к нулю. Возьмёт раненого — получит живого свидетеля и выйдет на остальную цепочку.

Михаил уже заложил вираж, когда внутри брошенного фургона издевательски пискнул таймер.

Оглушительный взрыв буквально выпотрошил пространство туннеля. Детонировавшее в баке топливо превратило фургон в ревущий стальной завал, а огненное цунами, не встретив преград на своём пути, рвануло навстречу преследователю.

Удар спрессованного воздуха и пламени пришелся прямо в грудь. Огненный смерч сорвал Михаила с байка и швырнул назад, как тряпичную куклу. Полковник спиной протаранил металлический дорожный указатель и со страшной силой приложился об облицованную плиткой стену.

Подземку накрыл зловещий, пульсирующий полумрак. Свет исходил лишь от бензинового пожарища.

Взрывная волна безжалостно слизнула правую половину парадного колета Михаила, обнажив изуродованное плечо и грудь. Ткань в одно мгновение спеклась с плотью в уродливую черную корку.

С подбородка на раскаленный асфальт тяжело роняла капли светящаяся лазурная жижа.

Михаил шевельнулся. Обычный человек на его месте уже зашелся бы в предсмертном крике, но раненый офицер не выказал и капли человеческой слабости. Ни единого стона не сорвалось с его стиснутых губ. Ни одна мышца не дрогнула в гримасе боли.

Романов тяжело подался вперед и опустился на одно колено. Обожжённые пальцы правой руки впились в край разбитого бордюра, ища опору.

Он поднялся. Медленно, во весь свой рост, выпрямился — жуткий, искалеченный, но абсолютно равнодушный к собственной агонии. Его единственный уцелевший глаз горел из-под нависшей брови ледяным, пронзительным неоновым светом. Полковник хрипло сплюнул забившую рот кровь прямо в ревущий огонь.

С трудом, превозмогая сопротивление изувеченных мышц, он завел левую руку во внутренний карман обугленного мундира и выудил оттуда смартфон. Чудо, что аппарат вообще уцелел. Покрытый паутиной глубоких трещин экран слабо мерцал, но индикатор в углу упрямо показывал: сеть есть.

Михаил на мгновение замер, глядя сквозь бушующий пожар, и набрал короткий номер.

Динамик смартфона ожил, отозвавшись бесстрастным голосом оператора:

— Тайная канцелярия слушает. О чем вы хотите сообщить?

Михаил тяжело, с натугой выдохнул в микрофон. Его голос потерял всякие человеческие интонации — из груди вырвался лишь хриплый, вибрирующий стальной рык, рождённый сожжёнными связками:

— Говорит Михаил Романов. Соедините с Орловым. У нас прорыв.

— Ваше сиятельство? Ваш голос…вам нужна помощь?! — в голосе дежурного прорезалась неприкрытая паника. — Господин полковник, вы здесь??!

Романов не ответил.

Внутренний стержень — та невидимая ось, что заставляла его растерзанное тело двигаться наперекор законам биологии и физики, — внезапно лопнул. Силы оставили его разом. Полковник тяжело рухнул навзничь прямо на раскаленный асфальт, раскинув руки среди чадящих обломков фургона и лениво угасающих языков пламени.

Ночное небо Москвы, едва видное сквозь полуразрушенный, закопченный зев туннеля, стремительно заволакивала беспросветная тьма. Холодное неоновое сияние в зрачке уцелевшего глаза затухало, сжимаясь в едва заметную, умирающую искру.

Широкая грудь Романова вздымалась всё реже, отзываясь в тишине натужным, свистящим хрипом. Мир вокруг окончательно померк, и последним, что зафиксировало его угасающее сознание, был далекий, нарастающий вой приближающихся сирен.

Пик. Пик. Пик. Электронный ритм больничных аппаратов стал для Акселя персональным адом. Вот уже семь дней этот звук заменял ему реальность.

Он ссутулился на стуле у кровати. Голова опущена, пальцы удерживают безвольную ладонь сестры. Агата словно растворялась на фоне больничных простыней. Волосы безжизненно рассыпались по подушке. Никакого страха. Только покой.

— Агата, очнись, слышишь? — его сорванный, хриплый голос вспорол стерильный воздух палаты. — Пожалуйста, мелкая. Перестань. Хватит спать.

Приборы продолжали пищать.

В памяти, как назло, крутилась их последняя глупая стычка. Крики, брошенные в запале хлесткие слова. Помнил, как со злостью грохнул дверью. Самое страшное — сейчас, среди этого стериального безмолвия, он даже не мог вспомнить причину того дурацкого спора. Помнил только свою глупую, никчемную обиду.

За окном лил дождь. Осень уже вступила в свои права. Холодные капли с монотонным стуком разбивались о стекло, оставляя на нём длинные, извилистые дорожки.

Аксель зажмурился, прижал ладонь сестры к своим губам и мысленно взмолился Богу, лишь бы эти длинные ресницы наконец дрогнули.

Нарышкиных осталось всего трое. Три тонкие неоновые линии на гигантском холсте Империи. Он физически не мог, не имел права потерять Агату. Да, будучи мужчиной, Аксель официально считался наследником великого имени, но если быть до конца откровенным перед самим собой, первородный дар провидения в полном его объеме унаследовала именно эта хрупкая девчонка. Сам Аксель пошёл породой в маму. Княжич глубоко в сердце хранил их нечастые семейные встречи, когда они с сестрой гостили в Архангельской губернии. На суровом, продуваемом всеми ветрами побережье Белого моря.

Мама сидела чуть поодаль на складном стуле. Она смеялась, глядя, как они с сестрой пытаются построить замок из мокрого песка. Агата — маленькая, вихрастая, с вечно испачканным носом — звонко хохотала, когда очередная ленивая волна смывала их башенки.

Аксель помнил звенящее счастье, которое тогда распирало грудь. Запах водорослей, выброшенных на берег, крики чаек, пронзительный простор Севера и мамин смех. Ему казалось, что этот день, пахнущий солью и свободой, не кончится никогда. Что они всегда будут там, у этого огромного, дышащего моря.

А потом солнце почти коснулось воды, и воздух резко остыл. Мама подошла к ним. Её ладони были тёплыми, вопреки северному ветру. Она опустилась на колени прямо в мокрый песок, обняла их двоих так крепко, что стало трудно дышать, а потом посмотрела маленькому Акселю прямо в глаза. В ее взгляде было что-то такое, чего он тогда, в свои девять лет, не смог понять — глубокая, тёмная, как морская пучина, нежность.

— Аксель, сынок, — тихо сказала она, заправляя ему за ухо отросшую прядь. — Ты теперь старший. Обещай мне беречь Агату. Что бы ни случилось, держи ее за руку. Обещаешь?

Он легкомысленно кивнул и улыбнулся, прижимаясь к её щеке. Он не знал, что через час за ней приедет машина. Не знал, что видит её в последний раз, и больше она никогда не вернется.

Теперь, спустя столько лет, сидя у больничной койки в стерильной тишине, он до боли сжимает холодные пальцы сестры. И в ушах вместо писка медицинских приборов шумит Белое море.

«Я обещал, мама. Я держу ее за руку. Только умоляю, не забирай её к себе.»

Ночной ливень оставил после себя лужи, в которых дрожали отражения серых высотных домов.

Аксель шёл по тротуару, глубже пряча подбородок в воротник черного пальто. Настроение было под стать погоде: серое, тяжелое, отдающее привкусом металла на языке.

— Пап, привет. Ты уверен, что ей сейчас ничего не угрожает? — Аксель задавал этот вопрос по телефону уже не первый раз. — Я могу вернуться и подежурить.