Не давая седану потерять инерцию, Нарышкин вывернул руль в противоход и до упора вдавил педаль газа. Форсированный движок взревел, колеса провернули грязную жижу на асфальте, и машина завершила полный оборот на 360 градусов, со свистом выравниваясь на трассе и продолжая стремительный разгон.

Однако водитель первого, избитого пикапа, окончательно ошалев от ярости и потери бойца, совершил фатальную ошибку. Взревев раненым зверем, его искалеченная машина пошла на лобовой таран развернувшегося задом наперед седана.

Аксель рванул рычаг коробки передач. Вспышка дара указала уязвимую точку: через долю секунды несущийся пикап подставит открытое переднее колесо под удар его усиленного бампера.

Княжич жестко встретил таран на самом излете вражеского маневра. Бронированный нос седана, словно стотонный кузнечный пресс, пробил левое колесо преследователя. Покрышка лопнула с оглушительным, похожим на пушечный выстрел хлопком. Машину террористов подкинуло в воздух, закрутило в безумном, ломаном штопоре и с размаху впечатало в крышу идущей следом фуры.

Вспыхнуло яростное, голодное пламя. Большегруз сдетонировал в ту же секунду, превращаясь в чадящий, полыхающий завал посреди МКАДа и намертво отрезая дорогу остальным преследователям.

Выжатый до предела, с бешено стучащим в ушах пульсом, Аксель чудом выровнял автомобиль. Из-под изуродованного капота уже валил маслянистый дым — радиатор вытек, а израненный движок доживал последние минуты. Но этот раунд остался за ними.

— Агата, жива? — сипло выдавил Нарышкин, бросив быстрый взгляд в треснувшее зеркало заднего вида.

Отрешенный, подернутый дымкой взгляд княжны смотрел сквозь брата.

— Они не отстанут, Аксель, — тихо прошептала сестра. — Впереди развязка. Нас зажмут на мосту. Уходи вниз.

Используя последнюю инерцию катящейся двухтонной махины, Аксель резко вывернул руль вправо. Седан снес пластиковые дорожные ограждения и под углом соскочил с асфальта МКАДа, скатываясь по склону насыпи вниз — в полутемный, лабиринт под эстакадами Каширского шоссе.

Святослав Всеволодович отложил ручку, оставив на документе жирную чернильную кляксу. Неторопливым движением поправив воротник судейской мантии, он глубоко вздохнул и нарушил тягостное молчание. Голос пожилого графа, неожиданно глубокий, заполнил каждый уголок притихшего зала.

— Слушается групповой иск к Токареву Ивану Александровичу, — объявил судья, глядя перед собой, поверх голов присутствующих. — Настоящее уголовное дело рассматривается Особым присутствием Городского суда. Подсудимый обвиняется в государственной измене и пособничестве терроризму. Вменяемые преступления квалифицированы по статьям пятьдесят первой и пятьдесят восьмой Уголовного уложения Российской Империи.

Судья выдержал короткую паузу. Он снова аккуратно промокнул платком складки шеи под подбородком, ни на миг не сводя пристального взгляда с обвиняемого. Спокойствие Ивана не пошатнулось, взгляд он выдержал стоически.

— Слово предоставляется стороне обвинения, — судья Долгоруков кивком указал на прокурорский стол. — Господин прокурор, обоснуйте позицию иска.

Аполлон Волконский подняся со своего места, демонстрируя залу безупречную аристократическую осанку. Плавным жестом поправив дужку золотого пенсне и одернув строгие полы расшитого мундира, он уверенно шагнул на середину зала, поближе к судейской трибуне. На подсудимого прокурор даже не взглянул — его показное безразличие было красноречивым. Его истинной целью была замершая дворянская ложа и сам председатель.

— Ваша светлость, почтенные присутствующие, — начал Волконский, и его баритон зазвучал мягко, с театральными трагическими интонациями. — Перед нами не просто рядовое уголовное разбирательство. Сегодня мы препарируем явление. Явление хаоса, которое планомерно, шаг за шагом разрушало безопасность нашей столицы.

Прокурор сделал широкий жест рукой, словно очерчивая в воздухе невидимые границы надвигающейся катастрофы.

— Иван Александрович Токарев — человек, начисто лишенный каких-либо моральных устоев, — Волконский наконец резко развернулся к скамье подсудимых, указывая на механика пальцем. — Его зачисление в Московскую Высшую Михайловскую Академию должно было стать величайшей милостью государя. Редчайшим шансом для простолюдина прикоснуться к вековой культуре и традициям. Но вместо благоговейной благодарности этот человек принес в священные стены МВМА лишь глухое отрицание. С первого дня своего пребывания там он методично, с холодным расчетом испытывал терпение благородного общества. Он демонстративно нарушал правила этикета, плевал на сословную дисциплину и подрывал священный авторитет высшей крови.

Выдержав паузу, Волконский позволил обвинениям пустить корни в умах слушателей.

— Его вызывающее поведение — это не банальный юношеский бунт. Это планомерная подготовка. Почва для куда более страшных, кровавых деяний. Он дестабилизировал Академию изнутри, пока его сообщники из радикальной подпольной организации «Прометей» готовили масштабную бойню!

Слово «бойня» еще висело в спертом воздухе зала, когда по мраморным скамьям пробежал первый холодок. Сначала это был единый вдох десятков людей. Затем он раскололся на множество испуганных и гневных шепотков. Благородная публика зашевелилась, словно разворошенный факелом улей: шелест бархата слился со скрипом кожаных сапог и взмахов вееров. Ропот нарастал лавинообразно, сбиваясь в низкий, вибрирующий гул. Он перекатывался по скамьям, множился эхом под высокими сводами, обретая плотность физического тела.

Иван с тревогой наблюдал, как закипает зал, и в этот миг его напускное спокойствие пошатнулось. Судебный фарс рисковал превратиться в стихийную расправу.

Кто-то истерично ахнул: — «Прометей»?!

— Слышали?! У него сообщники! — взвизгнула дама с последнего ряда. — Мой сын учится в МВМА!

— Подлец! На плаху выродка! Прямо сейчас, без суда! — рявкнул грузный барон из глубины зала. Ему тут же ответили свистом рассекаемого воздуха — кто-то метнул в сторону Ивана серебряный портсигар. На удивление метко, Иван чудом уклонился, вспомнив, как в него гайкой попал Демидов. Казалось, та ночь была в какой-то другой, прошлой жизни. «Где вас носит, едрить-колотить, меня ж тут прибьют скоро!» — панически пронеслось в голове Ивана.

Святослав Всеволодович поднялся во весь рост. Морщины на его лбу углубились, а сведённые брови обещали грозу. Судья навис над столом, как утёс над штормовым морем.

Судейский молоток обрушился по деревянной подставке гулко и властно. Ропот осел на полтона, но тут же взвился снова, теперь уже откровенно враждебный. Второй удар. Гул дрогнул, пошел трещинами, но из задних рядов ему навстречу полетела новая волна криков: — Позор суду, что защищает изменника! — Вы покрываете террористов, ваша честь!

Лицо Святослава Всеволодовича побагровело. Третий удар сотряс саму столешницу. БУМ.

— Тишина! — голос судьи Долгорукова прогремел подобно корабельному колоколу, сорвавшись на хриплый рык. — Я приказываю! Немедленное удаление из зала при повторном нарушении! Констебли, очистить галерею!

Двое охранников неуверенно шагнули к проходам. Это лишь плеснуло масла в огонь. Зал окончательно потерял берега приличия. — Удалять будете тех, кто говорит правду?! — визгливо крикнула молодая аристократка, обмахиваясь веером так быстро, что тот превратился в сплошное пятно. — Душегуба привечаете?! — К стене его! — проревел бас откуда-то из-за колонн. — Пусть кровью смоет позор Академии! Мы сами свершим правосудие!

Глаза судьи лихорадочно метались по рядам, выхватывая лица заводил. Он наклонился вперед, упираясь костяшками пальцев в стол, и заговорил тише, но эта тишина резанула слух сильнее любого крика:

— Следующий, кто откроет рот без моего дозволения… — Святослав Всеволодович сделал паузу, давая словам впитаться в густой воздух. — Проведет остаток процесса в камере для пьяных дебоширов. А обвиняемый будет слушать приговор в пустой зале. Мне все равно, чье имя значится на ваших гербах. Констебли, вон того господина… немедленно вывести. И откройте окна, здесь нечем дышать от сего благородного безумия.