Ивана откровенно забавляла эта нелепая картина. Констебли одновременно пытались и приказ судьи выполнить, и неприкасаемому дворянчику оскорбление не нанести. Получалось до ужаса потешно, казалось все их внутренние схемы сейчас расплавятся от повышенной интеллектуальной нагрузки. Иван еле сдержал хохот, увидев, как самый громкий из дворян, тот, что швырнул в него портсигар, превратился в истинного сеньора-помидора, осознавая, что его-таки выводят из зала. Его возмущение захлебнулось в коридоре, отсеченное массивными створками.

Звук захлопнувшихся дверей прозвучал как финальный аккорд. Святослав Всеволодович медленно обвел взглядом притихшие ряды: ропот сменился настороженным дыханием. Удовлетворившись увиденным, судья кивнул прокурору — дозволение человека, вернувшего себе власть над залом. Волконский тут же подался вперед к своей трибуне, довольно осклабившись; Всё разворачивалось даже лучше, чем он себе представлял. Прокурор прокашлялся и продолжил:

— Итак! Уверен, что все присутствующие здесь студенты МВМА могут единогласно подтвердить: подсудимый ненавидит дворянство всей своей чёрной душой. И! Господа! Конечно же эта слепая ненависть закономерно вылилась в государственную измену.

Иван закатил глаза: «Кажется, этот клоун где-то забыл свой нос»

— Обвинение авторитетно утверждает, что Токарев являлся наводчиком и ключевым техническим координатором террористов! — прокурор почти прокричал финал своей тирады, наслаждаясь одобрительными кивками в зале. Люди старались вести себя сдежарнно, видя суровый взгляд судьи, но прокурор чувствовал их внутренний эмоциональный отклик. — Для подтверждения деструктивного характера подсудимого, а также его истинных мотивов, сторона обвинения вызывает первого свидетеля!

Волконский эффектно развернулся всем корпусом к первому ряду, взметнув полы форменного мундира:

— Княжич Кристиан Шереметьев, прошу вас занять трибуну свидетелей.

Кристиан уверенно шагнул к возвышению. Его шаги по паркету звучали глухо и размеренно. Ладони в тонких перчатках мягко легли на отполированный деревянный бортик. Потомственный дипломат был готов проявить себя во всей красе.

Голос судьи прозвучал вкрадчиво, обволакивая словно бархат:

— Ваше сиятельство, напоминаю вам, что перед началом заседания вы подписали документ, подтверждающий, что вы предупреждены об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

Кристиан вежливо склонил голову, выдержав ровно ту долю почтения, которая подобает высокородному дворянину, но ни на унцию не роняет его собственного достоинства.

— Разумеется, Ваша честь. Моя совесть и священный долг перед Империей обязывают меня говорить исключительно правду.

Аполлон Волконский удовлетворенно улыбнулся. Это было торжество охотника, чья ловушка безупречно захлопнулась, не оставив подсудимому шансов. Прокурор сделал два неторопливых шага в сторону трибуны, заложив сцепленные в замок руки за спину. Звякнула серебряная цепь на его груди. Выдержав паузу, давшую осесть последнему эху слов Кристиана, он вскинул подбородок и задал первый вопрос.

— Ваше сиятельство, расскажите суду, где вы впервые увидели подсудимого? Как Токарев вёл себя в стенах Академии, и какое впечатление он создавал у окружающих?

Кристиан прерывисто вздохнул, и на его породистом лице появилось выражение глубокого, истинно благородного сожаления. Казалось, сама мысль о воспоминаниях причиняет ему почти физическое страдание.

— Впервые я увидел его в главном лектории МВМА, — начал Шереметьев, блистая своей идеальной дикцией. — С первых же минут этот человек демонстрировал вызывающую, я бы даже сказал, пугающую наглость. Токарев вел себя как зловредный, глубоко лживый элемент, который внедрился в наше общество лишь с одной целью — разрушать. Он демонстративно игнорировал замечания преподавателей, откровенно хамил студентам и попирал абсолютно любые устои. Но это были лишь внешние, поверхностные проявления его деструктивной натуры. Самое страшное скрывалось глубже.

Кристиан выдержал гроссмейстерскую паузу, позволив тишине загустеть до предела. Затем он эффектно повернулся к залу, обводя взглядом притихшую публику, и резко повысил голос, искусно разыгрывая театральное возмущение:

— Этот человек подверг мою невесту, великую княжну Елизавету Романову, циничным домогательствам и вымогательствам! С первого дня Токарев бросал на неё грязные, полные низкого вожделения взгляды. Он коварно выследил её и вымогал для себя дары. Елизавета была вынуждена молчать, чтобы не опорочить свою девичью честь перед публикой из-за его гнусных угроз.

По залу лавиной пронеслись шокированные возгласы. Дилара картинно прикрыла рот ладонью, в тишине лихорадочно застрочили карандаши судебных секретарей, а советник Волконский бросил торжествующий взгляд на председателя суда.

И в этой бурлящей волне всеобщего шепота с места подсудимого вдруг раздался обманчиво спокойный, даже будничный голос Ивана:

— Ваше сиятельство, да вы брехло.

Святослав Всеволодович среагировал мгновенно, не дав залу утонуть в скандале. Тяжелый удар судейского молотка заставил стол ощутимо вздрогнуть.

— Тишина в зале! — громыхнул председатель, и его седые брови сошлись у переносицы. — Подсудимый Токарев, соблюдайте регламент, иначе я прикажу удалить вас из зала до окончания прений!

Кристиан победно вскинул подбородок, позволяя себе тонкую, удовлетворенную улыбку: первый же ответный выпад противника лишь подтвердил правоту обвинения, выставив Ивана неотесанным дикарем без капли выдержки.

— Вот! Ваша светлость, вот именно об этой пугающей деструктивности я и говорю! Никакого уважения ни к имперскому закону, ни к высоким титулам, ни к самому суду. Этот человек — истинное олицетворение хаоса.

Аполлон Волконский, довольно улыбнувшись, сделал элегантный, завершающий жест рукой в сторону свидетельского места.

— У стороны обвинения больше нет вопросов к почтенному свидетелю, Ваша честь.

Судья Долгоруков перевёл взгляд на противоположную сторону зала. Из-под нависших век старого графа не читалось ничего, кроме глубокой усталости. Он шумно выдохнул и кивнул.

— Слово предоставляется стороне защиты. Защитник, у вас есть вопросы к свидетелю?

Петрович, как мысленно окрестил своего адвоката Иван, вздрогнул, словно над самым его ухом прогремел выстрел. Старые очки съехали на самый кончик носа. Он трясущимися пальцами схватил со стола какую-то помятую бумажку, попутно выронил карандаш, который со стуком покатился по паркету, и, спотыкаясь о полы собственной мантии, двинулся к трибуне. В этот миг адвокат выглядел как самое испуганное и неуверенное в мире недоразумение.

Остановившись в трёх шагах от сияющего лоском Кристиана, Петрович набрал в хилую грудь побольше воздуха, густо покраснел до самых корней волос и, беспомощно заикаясь, выдавил:

— К-к-как… в-в-в-ы…

Иван обречённо закрыл лицо обеими ладонями. Это был крах.

Весь зал замер в оцепенении. Прокурор Волконский снисходительно ухмыльнулся, Дилара пренебрежительно фыркнула в кулак, а судья Долгоруков даже перестал тереть платком мокрую шею. Председатель с искренним недоумением пытался понять, чего именно хочет добиться этот несчастный служитель закона. Кристиан же терпеливо ждал, свысока поглядывая на защитника.

Петрович сделал еще один судорожный вдох, зажмурился и, наконец, гордо застыл, сумев закончить фразу на одном дыхании:

— Как вы?

В зале повисла секундная пауза. Кристиан слегка приподнял брови, но быстро сориентировался и благодарно, с исключительным светским изяществом кивнул.

— Премного благодарен, — мягко и бархатисто ответил княжич, повернувшись лицом к судейскому возвышению. — Моё моральное состояние стало значительно лучше, едва я увидел этого опасного преступника на законной скамье подсудимых. Осознание скорой справедливости возвращает мне душевный покой.

Адвокат Петрович удовлетворенно, с чувством блестяще выполненного долга закивал головой, суетливо поправляя съехавшие очки.