— В-в-вопросов больше нет! — радостно, как на параде, выпалил он и почти бегом припустил обратно к своему стулу, едва снова не запутавшись в мантии.

Кристиан едва заметно улыбнулся, окончательно уверившись в своем будущем триумфе. Дворянская ложа беззвучно ликовала — защита Ивана Токарева позорно капитулировала, даже не успев сделать первого выстрела.

Из разорванного радиатора с шипением рвался удушливый белый пар, заполняя пространство под бетонными сводами развязки Каширского шоссе. Здесь, внизу, царил вечный индустриальный полумрак. Огромные круглые опоры моста уходили вверх, словно колонны затопленного бетонного храма, а эхо от грохочущего над головой МКАДа раскатывалось утробным гулом.

По лбу Акселя текла узкая струйка крови, но глаза княжича уже горели неоновым пламенем. Датчик в артефактном наушнике взбесился, транслируя сквозь треск статики чужие, короткие команды: «…спустились вниз… зажать в клещи…». Без концентрации на отдельном человеке смышлёная Лазурь искала ментальное поле потенциальных угроз.

Нарышкин перевалился на заднее сиденье.

— Агата!

Сестра была цела, но замок ремня безопасности намертво заклинило. Она прерывисто дышала, глядя на брата широко раскрытыми глазами. Аксель выхватил нож с пояса и одним точным движением вспорол ленту ремня.

Он помог сестре выбраться из салона и усадил её за ближайшую опору моста. Бетон толщиной в полтора метра — идеальная «мертвая зона».

— Сиди здесь. Не высовывайся, — выдохнул он, прижимая её спиной к холодной стене.

В этот момент пар вокруг машины прорезали три ярких луча подствольных фонарей. Штурмовики «Прометея» спускались с насыпи, держа карабины на уровне груди. Они шли профессионально, веером, перекрывая зоны обстрела.

Мир в глазах Акселя замедлился, превращаясь в трехсекундную раскадровку грядущей смерти. В белом мареве пара проступили ломаные багровые нити траекторий.

Через 1 секунду.

Левый боевик сделает шаг вперед, проверяя багажник.

Через 2 секунды.

Центральный вскинет ствол на шорох.

Через 3 секунды.

Правый откроет огонь по колесам седана.

Аксель рванул Glock 17 из набедренной кобуры. Он хладнокровно шагнул из-за колонны прямо в клубы пара.

Хлоп-хлоп! — сухой, приглушенный глушителем двойной хлопок. Нарышкин выстрелил вслепую, точно туда, где нить левого штурмовика сходилась в точку под срезом шлема. Террорист дёрнулся и плашмя рухнул в лужу.

Центральный успел довернуть ствол карабина, но Аксель уже знал угол его разворота. Нарышкин сделал короткий шаг в сторону, уходя с линии огня за долю секунды до того, как наёмник нажал на спуск. Автоматная очередь вгрызлась в опору, выбивая гранитную крошку. В ту же секунду Аксель всадил две пули ему точно в центр визора. Стекло лопнуло, штурмовик замертво осел на колени.

Но третий боевик оказался ветераном. Он не стал целиться в силуэт. Он упал набок, уходя в перекат, и всадил веерную очередь под углом, целясь по ногам Нарышкина.

Пуля, отрикошетив от стального диска разбитого седана, с визгом ушла вверх. Осколок металла и бетонная щепа жестко ударили Акселя по правой кисти. От резкой, жгучей боли пальцы разжались. Glock 17 с металлическим звяканьем отлетел в сторону, исчезая под днищем изувеченной машины.

Наёмник «Прометея» уже поднимался, наводя ствол карабина прямо в грудь безоружному Нарышкину. Между ними было не больше трех метров.

Дар Акселя вспыхнул багровым пожаром: Через 1.5 секунды выстрел разорвет его кевларовый жилет вместе с сердцем.

Аксель не стал тянуться за палашом за спину — слишком длинная амплитуда, он не успевал на полсекунды. Вместо этого он плашмя рухнул на спину, уходя в скольжение. На лету его пальцы левой руки намертво вцепились в рукоять субкомпактного Glock 26, скрытого в кобуре на лодыжке.

Карабин штурмовика грохнул, разрывая ночную тишину под мостом. Пуля пробила воздух там, где только что была голова Нарышкина.

Аксель, лежа на спине, вскинул «малыша» двумя руками снизу вверх и трижды нажал на спусковой крючок. Три тяжелых девятимиллиметровых снаряда вошли боевику строго под подбородок, прошивая насквозь. Тело террориста рухнуло прямо на капот мёртвой машины.

Аксель тяжело дышал, лежа в грязи. Правая ладонь сияла лазурной кровью, левая намертво сжимала маленький пистолет. Сверху, со стороны МКАДа, уже доносился гул новых моторов — к развязке подтягивались основные силы «Прометея». Нарышкиных зажимали в глухом мешке.

Вдруг из-за колонны раздался крик Агаты:

— Аксель! Товарный! Справа на путях! Пять секунд!

Нарышкин вскинул голову. Прямо за земляной насыпью, всего в десяти метрах от них, по путям Курского направления, тяжело грохоча железными колесами, шёл товарный состав, направляющийся вглубь столицы.

Аксель вскочил на ноги, сунул Glock 26 в карман пальто и в два шага оказался у колонны. Он подхватил ослабевшую Агату на руки. Она была легкой, как птичка, и крепко обхватила его шею тонкими руками.

— Держись, мелкая, — прохрипел он.

Сделав бешеный, на пределе физических сил рывок, Аксель взлетел на земляную насыпь. Сзади, сквозь туман, уже ударили десятки фонарей, затрещали автоматы — террористы открыли огонь на поражение вдогонку. Пули со свистом срезали сухую траву у самых ног.

Прямо перед княжичем проносились стены грузовых вагонов. Поезд шел на скорости около сорока километров в час. Ждать идеального момента времени не было.

Аксель выцепил глазами пустую вагонную площадку. За мгновение до прыжка его дар подсветил линию: если прыгнуть сейчас, инерция не сбросит их под колеса.

Короткий вдох. Нарышкин толкнулся от насыпи, прижимая Агату к груди.

Прыжок в пустоту, точно выверенный пируэт, жёсткое приземление. Акселя впечатало спиной в стенку. Удар пришелся прямо на кевларовый жилет. Лопатку прожгло острой болью, но руки продолжали аккуратно удерживать сестру.

Тяжело отстукивая ритм на рельсовых стыках, поезд скрежетал тоннами железа. Капкан развязки остался позади. Состав уносил их вглубь туманной утренней Москвы — прямиком к транспортному узлу Нагатинской.

Прокурор без устали, битый час, призывал к ответу свидетелей всевозможных чинов и званий. Свидетельскую трибуну поочередно занимали то спесивые студенты МВМА, то объятые трепетом слуги. Одни томились в ожидании за дверями, другие уже толкались в зале. Но из уст каждого лилась всё та же заученная тирада. В этих пристрастных повествованиях Иван являлся истинным средоточием порока, неисправимым грубияном и невеждой, коему нет места в кругу благородных сословий.

Судья Долгоруков слушал эту лавину грязи, подперев подбородок ладонью. На его лбу опять проступил пот. Скука председателя была почти осязаемой.

Аполлон Волконский почувствовал: момент настал, пора выкатывать главный козырь первой половины процесса. Он эффектно шагнул в центр зала и сорвался на пафос.

— Мы услышали достаточно о гнилой натуре подсудимого, — отчеканил обвинитель. — Но где корень зла? Что стало первым шагом Токарева к деструктивной деятельности на охраняемой территории? Иван пролил высшую кровь!

Зал взорвался коллективным, неподдельным «ах». Люди на задних рядах повскакали с мест. Нападение на аристократа — грех, который не смывается годами.

— Обвинение вызывает графа Родиона Долгорукова, — победоносно провозгласил Волконский, глядя прямо на Ивана.

Казалось, Родион преодолевал земное притяжение, заставляя себя встать. Бледный, глаза прикованы к полу — он выглядел как человек, идущий на эшафот. Но Дилара была слишком ослеплена предвкушением триумфа, чтобы заметить эту агонию. Она проводила его взглядом победительницы: «Конец игре. Сейчас Родион раздавит этого выскочку».

В этот момент судья Долгоруков заметно выпрямился в своем глубоком кресле. Былая усталость, еще минуту назад сквозившая в его фигуре, испарилась, стоило Родиону занять место за трибуной. Старый граф замер и уставился на собственного сына тяжелым, пристальным взглядом, в котором не было ни единого намека на родительское тепло.