У Ники внутри всё перевернулось. Если пятидесятиваттный лазер разил наповал своей запредельной технической мощью и стоимостью, то эта открытка застала её абсолютно беззащитной. Инструмент можно было купить, списать на производственную необходимость или тонкий расчет. Но цветы, выведенные тушью, отрезать или списать на расчет было нельзя.

Ей казалось, что через эти черные линии на неё кто-то очень внимательно смотрит, изучающе наблюдая за тем, как она краснеет в полутьме своей мастерской.

Она перевернула открытку. Понизу, идеальным, летящим каллиграфическим почерком — с безупречными нажимами и изящными росчерками — красовались короткие строчки. Ника сглотнула, чувствуя, как пульс бешено колотит прямо в кончиках пальцев, сжимающих крафтовую бумагу, и побежала глазами по строчкам:

Пускай металл упрям и туг,

И канифоли дым клубится,

В твоих руках металл смирится,

И оживает схема вдруг.

Пусть в тонких пальцах, как струна,

Паяльник тихо замирает,

И сила чистая до дна

Твои ладони согревает.

Глаза Ники ее округлились и расширились так, будто из темноты гаража на неё выскочил шагающий робот-погрузчик. А когда девушка дошла взглядом до подписи «Г. Д.» в самом низу — из её груди вырвался звук, которого она сама от себя никак не ожидала — короткий, звонкий неконтролируемый смешок на такой высокой тональности, что она тут же поперхнулась собственным вдохом.

— Кхм! Кха-кха!.. — Ника зашлась сухим кашлем, отчаянно маша рукой перед лицом.

Сердце колотилось где-то в горле, а в голове царил первозданный хаос. Возможно, в таком состоянии была Вселенная до большого взрыва. Или сразу после.

Вспыхнув до кончиков ушей, она суетливо зашагала к раковине. Быстро налив полный стакан, Ника жадно выпила его в несколько больших глотков, чувствуя, как ледяная вода с трудом остужает пылающее горло.

Вернувшись к верстаку, она снова уставилась на матовый корпус пятидесятиваттника, потом на открытку с тушью.

Вода не помогла. Мысли метались в черепной коробке как бешеные тараканы при включенном свете, а дурацкие «бабочки» в животе моментально мутировали в гиперактивных кенгуру, устраивающих сумасшедшие прыжки в высоту, словно соревнуясь в олимпийском зачёте.

Внутри всё буквально разрывалось от противоречий. Ей было до безумия, до щемящей дрожи в коленях приятно — признать это было равносильно смертной казни, но факт оставался фактом. Ей было неловко, нелепо, стыдно за свою реакцию… и вдобавок эти стихи. Боже мой, рифмовать паяльник и дым канифоли! Это было настолько плохо и неуклюже, что становилось даже… трогательно.

«Г. Д… Гриша Демидов, — пронеслось у неё в голове, и Ника бессильно закрыла лицо свободной рукой. — Какой же остолоп! Стихи про паяльник… Как это вообще ему в его сдвинутую башку пришло?!»

Она опустила стакан на край тумбы и снова взглянула на безупречно выведенные строчки.

«Да какая разница, Ника… — тихо прошептала она в пустую темноту мастерской. — Тебе ведь впервые в жизни посвятили стихи. Настоящие. От руки… А этот лазер… Он же стоит как подержанная иномарка».

Джурабек внимательно наблюдал за ней. Он заметил, как замерла суровая девушка, прожив невероятную бурю эмоций. Девушка которая ещё пять минут назад ворчала на него в телефон. Доставщик выдержал паузу, не торопя события, а затем понимающе и очень тепло улыбнулся. Он погладил свою щёку, и в его голосе зазвучала та самая вековая восточная мудрость, которой мало кто мог научить.

— О-о-о… Хороший стих, правильный, — негромко произнёс Джурабек, и Ника окончательно превратилась в помидорку, осознав, что прочла открытку вслух. — Знаешь, у нас на родина говорят: золото огнём проверяй, а мужчина — делом. Этот мужчин… он на твои руки посмотрел. Твой труд увидел. Подарил то, что тебя сильнее делать будет. Это не просто подарок. Это уважение. Сердце у этот «Г. Д.» такой же тяжёлый и большой, как короб. Береги такой жест.

Ника молчала, прижимая открытку к груди и глядя на сияющий лазер. Впервые в жизни суровая девчонка из гаражей не знала, что ответить.

Иван жадно вдохнул и улыбнулся свободе. В лёгкие ударил густой, одуряюще прекрасный запах осени — гремучая смесь сырой земли и прелой листвы. Никифор только снял с него последние швы, и старые, и новые. И больше ничего не мешало ему жить.

Вся неделя в закрытом крыле Демидовых, куда Гриша притащил его сразу после кошмара на балу, казалась Ивану затянувшимся анабиозом. Первые дни Иван просто отсыпался — организм, выжатый до капли, сам потребовал жёсткой перезагрузки, отключая сознание на четырнадцать часов в сутки. А потом началось планомерное восстановление. Никифор менял повязки, обрабатывал стягивающиеся порезы пахучими мазями и заставлял пить литры наваристого бульона. Синяки и ушибы, расцветавшие на теле всеми оттенками фиолетового, под присмотром старого мастера таяли на глазах, оставляя после себя лишь лёгкую мышечную ломоту.

Но теперь этот плен остался позади. Вообще весь этот кошмарный сон с сиятельствами и крысятельствами более его не касается!

Теракт на балу МВМА разорвал глянцевый мир высшей аристократии. Столичные и провинциальные семейства, привыкшие к абсолютной неприкосновенности своих наследников, обрушились на ректора Разумовского с яростью пробудившихся вулканов. В Тайную Канцелярию и Министерство просвещения полетели сотни гневных ультиматумов: дворяне грозили лишить Академию дотаций и разорвать государственные контракты, если виновные не будут наказаны. Понимая, что хвалёная защита МВМА дала трещину, а террористы из «Прометея» готовы нападать на элиту чуть ли не в учебных классах, родители также потребовали немедленно прекратить занятия и вернуть их детей под защиту родовых поместий.

«А значит…больше не нужно туда ходить! Не нужно терпеть высокомерные взгляды. Не нужно каждую секунду опасаться за свою жизнь. Хватит! И так чуть не умер четыре раза за несколько дней. Чуть…»

Радостная мысль омрачилась: «Агату…кхм, княжну Нарышкину увезла скорая. С Лизой…да что ты будешь делать, с княжной Романовой, всё в порядке. От меня больше ничего не зависит. Да и зависело ли? Дурацкий указ. Всё! Можно спокойно возвращаться к любимым железкам! Надеюсь, Сан Саныч не будет сильно орать…»

Иван засунул руку в карман куртки и нащупал там перстень. Точнее, то уродливое, обугленное нечто, что от него осталось. Чудо, что их с Никой самоделка вообще выдержала такую нагрузку. И ещё большим чудом было то, что сам Иван не сгорел заживо, удерживая пронизывающую его тело энергию Лазури. Хотя теперь, возвращаясь назад в мыслях, он всё чаще задавался вопросом: чья именно выдержка тогда сотворила невозможное — его упрямство или всё-таки стойкость маленькой хрупкой Агаты?

Сейчас перстень превратился в мёртвый, покорёженный кусок металлолома. Драгоценная Лазурь Гриши Демидова выгорела дотла, отдав последние крупицы своей мистической энергии, и превратилась в тусклую, потрескавшуюся крошку. Артефакт умер. Он стал бесполезным, оплавленным сувениром, напоминающим о…

Иван на секунду замер, глядя на почерневший металл в своей ладони. А, к чёрту. Не нужно ему никаких напоминаний.

Лёгким броском парень отправил бренные останки своего спасителя в ржавый мусорный бак у обочины. Железяка звякнула о пустое дно и затихла.

Иван шёл мимо привычных серых пятиэтажек, и на душе становилось невероятно уютно. Асфальт здесь напоминал лоскутное одеяло, изъеденное временем и колесами: глубокие выбоины после дождя превратились в обитаемые мини-океаны, в которых ребятишки запускали суда из газеток. По краям дороги живописно раскидывался случайный мусор — фантик от конфеты из детства, пустая пластиковая бутылка, кем-то забытая ржавая деталь. Здесь, среди старых тополей и жилых домов, эти мелкие детали казались ленивыми штрихами гигантского, но такого родного натюрморта.

Иван ловко перешагнул через глубокую выбоину, где из-под щебня проглядывал старый кирпич, и мысленно поприветствовал её — эту яму не могли заделать уже года три, и сейчас она казалась самой красивой ямой на свете.