Орлов не изменился в лице, хотя готов был поклясться честью — он приехал вовремя. «Чёртов прорицатель опять играет в игры», — мелькнуло в голове графа.

— Чем могу служить, Ваша Светлость? — прямо спросил Орлов, опираясь на набалдашник трости.

Нарышкин отвернулся обратно к краю площадки, устремив взор в пронзительную темноту над огнями мегаполиса.

— Грядут перемены, граф. Время великих потрясений.

Вот теперь внутренние струны Орлова натянулись до предела. Род Нарышкиных веками славился своим страшным, почти божественным даром. Белый Лев никогда не бросался пустой светской риторикой. И если Прорицатель напрямую, без привычной иносказательности заговорил о грядущей буре…

— Вы… видели это? — сдержанно, но с нажимом уточнил Орлов, сделав полшага вперед. — Угроза Его Величеству? Скажите, и Канцелярия задействует все ресурсы. Как я могу помочь?

Нарышкин медленно развернулся, поймав прямой взгляд Орлова.

В этом длинном, давящем молчании читалась привычная, старая как мир игра в кошки-мышки. Способ без единого выстрела напомнить, кто здесь видит картину целиком, а кто лишь блуждает в потемках. «Демонстрация превосходства, — невозмутимо отметил про себя Орлов. — Что ж, подыграем».

— Агата видела. Я склонен… верить своей дочери. Что до вас, граф… У меня есть дело весьма деликатного характера. Вам нужно лично проведать одного простолюдина.

Орлов сдвинул брови, едва сдержав недоумённый порыв. Лично? Глава Тайной канцелярии Империи, в чьем распоряжении находились тысячи ищеек, ликвидаторов и лучших аналитиков страны, должен был бросить расследование диверсий «Прометея» и отправиться на встречу с каким-то необразованным мужиком?

— Он угрожает короне? — ледяным, требовательным тоном отчеканил Орлов, чуть сильнее сжав золотой набалдашник трости. — Готовит заговор? Или этот человек как-то связан с ячейками «Прометея»?

Взгляд Нарышкина остекленел. Его зрачки вспыхнули неоново-голубым светом. В то же мгновение на вертолетной площадке пропали все звуки. Орлов почувствовал, как физически просело атмосферное давление. Выдох графа сорвался с губ густым паром, который тут же превратился в изморозь на воротнике мундира. Заломило зубы. Холод прошил кожу перчаток, обжигая пальцы так, словно Орлов схватился голыми руками за сухой лед. Родовое проклятие или дар — Нарышкины приносили с собой стужу, и сейчас эта стужа вежливо, но недвусмысленно напоминала Орлову, кто здесь высшая кровь.

Силовая аномалия продержалась лишь пару мгновений и распалась без единого звука. Хлынул привычный шум ночной Москвы, воздух снова потеплел, оставив на губах графа лишь привкус талого льда. Неоновый сполох в глазах Нарышкина погас, и взгляд Прорицателя вновь обрёл прежнюю человеческую глубину. На лице князя проступила ироничная ухмылка:

— Заговор? Нет… В данный момент этот человечек варит пельмени на своей маленькой кухне.

Граф Орлов посмотрел на Нарышкина с неподдельным недоумением.

— Но я… не понимаю, Ваше Сиятельство.

— В движении судьбы даже прорицатели понимают не всё. И не сразу, — Нарышкин запустил руку под полу пальто и извлёк два предмета: плотный чёрный конверт без надписей и свиток тяжелой гербовой бумаги, скреплённый матовой сургучной печатью Императора. Князь протянул их Орлову. — Тайный указ Государя. Подписан сегодня утром. Ознакомьтесь.

Орлов сноровисто сломал сургуч и развернул упругий лист. Его глаза быстро побежали по каллиграфическим строчкам, выведенным имперским секретарем. С каждым прочитанным абзацем непроницаемая маска главы Тайной канцелярии давала трещину. Лицо бледнело, а брови взлетали всё выше. В голове Орлова, привыкшего к строгой логике государственных интересов, царил полный хаос. Что за бред? Зачем? Кому это вообще может быть выгодно?!

Выдержка, ковавшаяся годами безупречной службы, дала сбой. Орлов не выдержал:

— Это неприемлемо! Это прямой удар по авторитету династии! Вы это понимаете?! Вы с ума там посходили?!

Лев Нарышкин даже не вздрогнул от вспышки гнева главы канцелярии. Он лишь спокойно повернулся обратно к краю площадки, глядя на бесконечное море огней внизу и давая понять, что аудиенция окончена.

— Как я и говорил, граф… Время великих потрясений.

Следующим утром на другом конце города Иван Токарев вёл свою личную, куда более приземлённую войну за выживание.

Час пик на окраине не щадил никого. Старый автобус надрывно ревел мотором, подскакивая на каждой выбоине подмосковного асфальта. Салон дышал перегаром, дешёвым табаком и запахом усталости. На очередном крутом вираже женщина с набитым доверху баулом покачнулась и со всего маху навалилась спиной прямо на Ивана. Ваня, который для своих двадцати двух был парнем высоким и широкоплечим, попытался удержать равновесие, но напиравшая со всех сторон толпа не оставила шансов. Его буквально впрессовало в угол автобуса, а чьё-то чужое плечо бесцеремонно толкнуло в лопатки, заставив приникнуть лицом к холодному, покрытому каплями конденсата стеклу.

Любой другой на его месте уже начал бы огрызаться или сыпать проклятиями, но не Иван. Ни тени раздражения из-под растрепанной тёмно-русой чёлки. Иван даже не моргнул.

Мир вокруг него вообще редко бывал ласковым, и Ваня давно привык принимать его удары с каменным лицом, не пытаясь увернуться. В его голове не было злости на эту уставшую женщину с баулом. Было лишь привычное, ленивое ворчание на отечественный автопром: «Рессоры на этой колымаге сдохли ещё при Николае III. И водила везёт людей так, будто в багажнике у него не рабочий класс, а мешки с картошкой». Иван плавно покачивался в такт ударам подвески, сохраняя невозмутимое внутреннее равновесие. У него просто была хроническая аллергия на суету.

Уже через полчаса этот железобетонный покой пригодился ему на рабочем месте. В полумраке автосервиса, насквозь пропитанном запахами бензина и отработанного масла, Иван лежал на низкой тележке под днищем старой потрёпанной «Нивы». Из динамиков над верстаком глухо хрипел старый рок. Напрягая жилистые, испачканные руки, Ваня с усилием крутил закисшую, намертво прикипевшую гайку на глушителе. Он сердито бурчал под нос, обращаясь к детали как к живому существу:

— Ну давай, родная. Не ломайся. Ты же не дворянская фифа…

Инструмент сорвался. Ржавая гайка поддалась, но следом из пробитого патрубка ударила тугая, тёмная струя масла — прямо Ивану в лоб. Вязкая, вонючая жижа залила переносицу и щеки. Иван выкатился из-под машины, нащупал на полу засаленную тряпку и одним движением смахнул масло с лица. Тряпка оставила на скулах тёмные полосы, похожие на боевой окрас. Иван сплюнул, забросил ветошь в ящик и с тихим кряхтением заехал на тележке обратно. «Нива» сама себя не починит.

Следующие несколько часов превратились в рабочий марафон. Для Ивана это была честная жизнь — только тяжёлый ручной труд и законы физики.

Он тяжело дыша, навалился всем весом на монтировку. Раздался оглушительный металлический скрежет — заклинившая ступица старого «Соляриса» наконец сдалась под напором пролетарской силы. Ошмётки грязи и ржавчины полетели на комбинезон, но парень лишь прищурился.

Через час он уже сидел согнувшись в три погибели под приборной панелью древней «девятки». Фонарик выхватил из темноты хаос проводов. Щелчок кусачек, запах палёной изоленты, тихий мат сквозь зубы — и приборная панель ожила, засветившись тусклым зелёным светом. Иван вылез из салона и помассировал затекшую шею.

Инженерный талант Токарева позволял видеть сложные конструкции насквозь — до последнего винтика. Любой другой на его месте с такими мозгами давно штурмовал бы столичные конструкторские бюро или пытался пробиться в топ-менеджмент корпораций, но Ивану претила сама мысль о галстуках, бесконечных совещаниях и подковёрных играх ради лишней цифры. Он искренне любил своё дело — возвращать к жизни то, что другие считали грудой мёртвого хлама. Иван сознательно выбрал свой тихий автосервис, обменяв карьеру на свободу и покой. И лишаться этого он категорически не собирался.