Скрипки плавно вели щемящую мелодическую линию, взлетая всё выше, к самому панорамному куполу. Музыка дышала арктической тоской, и в такт этим звукам Агата шла вперёд.

Елизавета медленно опустила шелковый веер, наблюдая за шествием Нарышкиной с балкончика для почётных гостей.

А Иван просто застыл. Парень из автосервиса был искренне, по-настоящему заворожён. Эта белая девочка, идущая под меланхоличный крик струнного оркестра, казалась не «высшей кровью», а неземным, хрупким чудом.

Агата остановилась у гигантского арочного окна. Вокруг неё мгновенно образовалась пустота — аристократы спешно обнаружили, что имеют дела в других уголках зала.

Бенедикт Карлович проживал музыку как предсмертный час. Старый маэстро требовал от оркестра не звука, а крика. Эта музыка больше не принадлежала Рахманинову — она принадлежала этой брошенной всеми девочке.

Маэстро с дрожью опустил руки. Смычки замерли в миллиметре от струн, оставив в воздухе затухающее эхо последнего аккорда. И в такт умирающему звуку на стекле перед глазами Агаты плавно расцвел причудливый морозный узор.

Гриша коротко кивнул Ивану и двинулся лавировать среди знати, выполняя свои светские обязанности. Иван всё понимал и был искренне благодарен Демидову за помощь и поддержку. Покровительство Григория неоценимо помогало простолюдину избегать светских бурь, и подставлять нового товарища механик не собирался.

Его взгляд раз за разом возвращался к Агате. Было в её образе что-то магнетическое. Но кто она вообще такая? И почему все так её сторонятся?

Иван осторожно перекрыл дорогу, проплывавшему мимо официанту.

— Дружище, притормози на секунду, — тихо произнёс Токарев.

Официант замер как вкопанный, не опуская поднос с хрустальными бокалами. Его глаза испуганно коснулись фигуры метрдотеля, дежурившего в углу зала.

— Сударь, мне не положено разговаривать с гостями во время раута… — напряженно проронил официант.

— Да я быстро, — Иван коротко кивнул в сторону окна. — Кто эта снежная королева? Ваши павлины аж хвосты поприжимали.

Официант бросил вороватый взгляд на Агату. Он нервно сглотнул, и его голос упал до едва различимого шёпота:

— Это же прорицательница! Княжна Нарышкина. Сударь, ради бога, не смотрите на неё так долго…

— Чего так? — Иван прищурился. — Боитесь подхватить дурное предсказание? И почему рядом с ней никого нет? Ни слуг, ни господ?

— Господа очень не любят, когда кто-то заранее знает, в какую секунду они совершат ошибку, — официант на секунду замялся, а затем почтительно, но стремительно ускорил шаг, буквально сбегая от Ивана вглубь колышущейся толпы.

Музыка оркестра плавно сменила темп. Тяжёлые струнные уступили место торжественному и слегка тягучему классическому ритму.

— Дамы и господа! Вальс! Кавалеры, приглашайте дам! — объявил распорядитель бала.

Зал пришел в движение. Десятки роскошных пар устремились к центру паркета, выстраиваясь в круги.

Протянутая ладонь Кристиана — мечта многих девушек, для Елизаветы выглядела приговором. Ей совершенно не хотелось танцевать. И находиться здесь тоже. Жест жениха не был просьбой. Это была выверенная годами светского протокола констатация факта.

Великая княжна едва заметно вздохнула. Ткань веера послушно скользнула вниз, открывая миру лицо, на котором за секунду воцарилась привычная маска величия. Романовы не имели права на слабость, особенно под прицелом сотен жадных аристократических глаз.

Она беззвучно шагнула вперед и вложила свои тонкие пальцы в его ладонь. Даже сквозь ткань перчаток Елизавета ощутила пугающую жёсткость. Кристиан сомкнул пальцы, сжав её руку крепче, чем дозволял этикет — почти до боли, словно клеймя свою собственность.

Княжна аккуратно коснулась своим сознанием его ментального контура. Обычно гладкий и безмятежный, словно зеркальная гладь пруда, сейчас он вибрировал. В самой его глубине гудело, разрастаясь, тёмное, ядовитое напряжение.

Елизавета покорно пошла за ним.

Робкий шаг навстречу Паше. Ткань платья Дилары тихо прошуршала по паркету. Гордая княжна, привыкшая держать дистанцию со всем миром, сейчас была готова открыться. На её губах начала зарождаться мягкая, искренняя улыбка — редкий дар, которым она возжелала одарить молодого графа. Дилара приподняла подбородок, её пальцы в предвкушении тепла потянулись к его руке. Она ждала приглашения.

— Простите, княжна. Я обещал этот танец графине Разумовской, — глухо обронил Паша.

Его слова прозвучали как плеть. Как те розги, которыми в детстве порола её мама. Не успевшая расцвести улыбка на лице Дилары умерла, так и не родившись.

Оболенский даже не обернулся. Он не взглянул на неё, не оставил ей ни единого шанса сохранить лицо перед замершей вокруг толпой. Граф уверенно зашагал через зал к Софии.

Разумовская сияла. От всеобщего внимания. От признания своих заслуг. От очередного унижения Дилары.

Оболенский склонился перед ней в безупречном поклоне и протянул руку. Триумф. София позволила увести себя на паркет.

Кристиан вёл Елизавету в затяжной поворот в такт аккордам вальса, фиксируя её талию ладонью. Для случайного наблюдателя они казались идеальным воплощением имперского благополучия.

— А твой «бюджетник» неплохо приоделся, — раздался шёпот Кристиана у самого уха Елизаветы. Его дыхание обожгло кожу. — Ничего не знаешь об этом?

— Он не мой, Кристиан, — отозвалась Лиза. Она слегка повела плечом, пытаясь вернуть себе хотя бы каплю личного пространства. — И перестань сжимать мою руку, мне больно.

Шереметьев не послушал. Напротив, его пальцы сомкнулись вокруг её ладони ещё сильнее. При этом Кристиан продолжал ослепительно улыбаться публике, увлекая Елизавету в глубокий наклон.

— Сначала ты одариваешь его мундиром, теперь купила смокинг, что дальше? — процедил он сквозь зубы, выпрямляя корпус и утягивая её за собой в новый круг. — Или ты думала, что я не узнаю?

Елизавета вскинула подбородок. Кристиан крутанул её вокруг своей оси и снова жёстко прижал к своему плечу.

— Ваши манеры начинают меня утомлять, ваше сиятельство, — отчеканила она. — Даже если бы я решила предоставить ему швею для подготовки к балу, я не стала бы перед вами отчитываться.

Она выдержала очередную фигуру вальса, совершив грациозный прогиб назад и тут же вернувшись в идеальную вертикаль.

София кокетливо закидывала голову назад, заливаясь хрустальным смехом. Паша двигался уверенно, ведомый её невидимыми паутинками. София полностью контролировала ситуацию. Заглянув через плечо Оболенского, она безошибочно нашла глазами замершую у края паркета Дилару. И послала ей одну-единственную, торжествующую, уничтожающую улыбку. В эту секунду София была искренней как никогда.

Праздник, бурлящий вокруг Дилары, казался ей дешёвым фарсом. Её пальцы до белизны зажали ножку хрустального бокала, но шампанское не было тем напитком, который она сейчас вкушала. Её наполнял коктейль из горькой обиды и ненависти. Перемешанный и взболтанный с долькой предательства.

Когда отчаяние Дилары было готово достигнуть пика, а на прекрасных глазах уже пробивались горькие слезы, из тени мраморных пилястр к ней плавно шагнул Родион.

Он остановился перед ней, поправил золотые запонки и склонился в поклоне, протягивая руку и приглашая на танец.

«Союзники», — мгновенно вспомнила Дилара их разговор в заброшенной оранжерее. И сейчас Долгоруков не просто соблюдал этикет — он делом, на глазах у всей Академии, доказывал их тайные договоренности. Он спасал её.

Дилара едва заметно кивнула. Напряжение в пальцах спало, бокал послушно перекочевал на поднос лакея. Она вложила свою руку в ладонь Родиона, и её кроваво-рубиновое платье яркой вспышкой ворвалось на паркет. Пламя Юсуповой только начинало разгораться.