Формально всё абсолютно естественно. Но меня бесит, что мне до сих пор нечем его прижать.

Я знаю, почти абсолютно уверен, что он связан со всем этим дерьмом. Со звонками Авроре, с попыткой надавить через её сестру, возможно — с частью возникших в компании проблем, и очень вероятно — с нападением у дома. Но у меня нет доказательств, которые я могу положить на стол следователю и через час увидеть, как Сафонова заводят на допрос в наручниках.

Знать недостаточно.

Мне нужен законный путь и чёткое понимание, что именно у него есть и что ему можно предъявить.

Дело совершенно не в том, что я свято решил блюсти процессуальные нормы. Я ведь и сам не первый год варюсь в бизнесе. Но если надавить на Сафонова раньше времени, могут всплыть такие дела — в том числе те, которые проворачивал ещё дед — что грязью накроет всю компанию. А я не имею права подставлять огромное количество людей только ради собственного желания свернуть шею этому старому шакалу.

Поэтому теперь сижу во главе стола, слушаю доклад финансового директора и позволяю Сафонову думать, что он в полной безопасности.

Он, надо признать, играет превосходно.

Задаёт пару вопросов по старым обязательствам, один раз уточняет формулировку в протоколе, смотрит на меня так, как будто мы просто обсуждаем скучные юридические формальности, доставшиеся мне в наследство вместе с компанией. Никакого напряжения, никакого вызова, ни одного лишнего слова.

Человек Арнольда.

В этом смысле школа у нас, к сожалению, одна.

Совет заканчивается ближе к полудню. Мужчины начинают подниматься, обмениваться короткими фразами, собирать папки. Я не тороплюсь. Жду, пока Сафонов сам подойдёт. Он подходит, конечно. Такие люди всегда подходят сами, когда считают, что пришло время напомнить о себе.

— Феликс Эдмундович, — произносит негромко, со слегка нарочитой интонацией стариковской снисходительности.

— Вадим Ильич, — отвечаю ровно.

— Рад видеть, что слухи о вашем состоянии были, как всегда, преувеличены, — улыбается многозначительно.

— Слухи редко отличаются точностью, — легко пожимаю плечами, не позволяя себе показать напряжение, которое всё-таки ощущаю в спине.

— Особенно в наше время, — кивает он. — Хотя, признаться, последние недели вокруг компании разговоров больше обычного. Неприятно. Старое предприятие, серьёзные активы, люди нервничают. В такие периоды важно, чтобы рядом были проверенные специалисты.

— Вы предлагаете свои услуги? — смотрю на него равнодушно.

— Я скорее напоминаю, что при необходимости ко мне можно обратиться, — говорит он мягко. — В конце концов, нас с вашим дедом… с Арнольдом Сергеевичем меня связывало многое. Подводные камни некоторых его старых решений сейчас могут снова оказаться полезными.

— Подводные камни некоторых решений моего деда сейчас как раз и доставляют больше всего неудобств, — говорю спокойно.

Сафонов на секунду задерживает взгляд на моём лице.

— Любой человек, поднявшийся так высоко, должен принимать сложные решения, — отвечает, помедлив. — Ваш дед всегда умел брать на себя ответственность. Не все это понимали. Должен сказать, вы очень на него похожи.

Он говорит это так, как будто делает мне комплимент. А меня выворачивает при одной мысли о том, что я стану похожим на своего деда.

Хватает мне его голоса в голове и вбитых им в меня установок… далеко не во всём правильных. Жаль, что понимать это я начал совсем недавно.

— Пройдёмте в кабинет, — говорю, поднимаясь со своего места во главе стола.

Он кивает.

Идём рядом по коридору. Сафонов говорит что-то о Совете, о рынке, я отвечаю коротко, почти не слушая. Потому что, подходя к приёмной, вижу Аврору.

Заставляю себя не смотреть на неё. Но вижу.

Эти выходные меня несколько раз встряхнули и перекрутили, как через мясорубку. Её поцелуй. Случившееся потом, о чём я не хочу вспоминать, потому что… потому что.

И наш разговор. Её слова. Что она хочет посмотреть...

Я не до конца уверен, на что именно она попросит посмотреть. Но предполагаю, о чём идёт речь. И подозреваю, что не ошибаюсь. И не могу сказать, что мне приятно об этом думать.

Да, это возбуждает, потому что мозг сразу подкидывает варианты, как я мог бы действовать, чтобы обернуть всё себе на пользу. Если бы Аврора узнала, какие картины бродят у меня в голове — наверняка убежала бы стремглав и без оглядки. Но я осознаю, что не смогу проявлять инициативу, а смогу только подчиняться — и это унизительно.

Говорю себе, что такое может быть унизительно для любого другого. Не для меня. Не для нас с Авророй, не в той ситуации, которую.... я же сам и спровоцировал тем, что сделал с ней. Но убедить себя пока не получается.

В итоге мыслительный процесс всякий раз, как я смотрю на неё, получается немного чересчур напряжённым. Слишком много всего сразу.

Поэтому заставляю себя не отвлекаться. Даже не киваю ей, только кидаю короткий взгляд.

Сафонов — тот вообще на неё не смотрит.

Открываю дверь кабинета и жестом приглашаю его войти, сам захожу следом.

— Садитесь, Вадим Ильич.

— Благодарю.

Сажусь за стол, он уверенно устраивается в кресле напротив. Настолько уверенно, словно это не мой кабинет, а место, которое он знает лучше меня и куда его просто давно не приглашали. Хотя… при Арнольде он действительно мог чувствовать себя в компании почти хозяином.

— Вы говорили о старых решениях, — начинаю я. — Конкретизируйте.

— Смотря что именно вас интересует.

— Документы по дочерним структурам. Обязательства перед третьими лицами. Неоформленные соглашения.

Сафонов слушает внимательно, не перебивает, даже слегка склоняет голову, всем видом показывая, что я задаю разумные и предсказуемые вопросы.

— Большой пласт, — говорит наконец. — Арнольд Сергеевич не все вопросы любил... оформлять документально.

— Я в курсе.

— Но многое уже потеряло значение. Не думаю, что стоит тревожить мёртвых.

— Меня интересуют живые, а не мёртвые, — чуть прищуриваюсь.

— Не всем хочется ворошить прошлое. Если их к этому, конечно, не вынуждают.

— А если вынуждают?

— Тогда зависит от того, кто именно вынуждает и зачем.

Меня накрывает бешенством из-за этой игры, где мы переставляем фигуры как будто без всякой цели и смысла. Ни одной прямой фразы, ни одного движения, которое можно было бы использовать.

Сафонов смотрит на меня с таким видом, с каким старый хищник может сидеть напротив молодого. Считает, что на его стороне преимущество опыта, тогда как на моей — только голая сила, которую ещё нужно научиться использовать.

Пусть считает.

— Ваш дед, Феликс Эдмундович, оставил после себя не только активы, — произносит Сафонов. — Всегда есть те, кто остался недоволен. Кто-то считал себя обойдённым, кто-то обманутым, кто-то просто хотел получить больше.

— Это не мои проблемы, а их, — намеренно говорю так, как мог бы сказать уверенный в собственной правоте человек.

— Не сомневаюсь, — кивает он. — Но иногда лучше не рубить с плеча. Особенно если вопрос связан не только с бизнесом.

— А с чем ещё?

Сафонов разводит руками.

— Личные связи, старые обиды, эмоции… иногда всё это мешает принимать взвешенные решения.

— Мои решения достаточно взвешенны, — отвечаю сухо.

— Да, — мягко соглашается он. — Это у вас семейное.

Несколько секунд мы молчим, и я ясно понимаю — он проверяет меня так же, как я проверяю его. И, возможно, получает удовольствие. Уверен, что я ничего не могу сделать. Уверен, что, если бы мог — уже сделал бы. А раз сижу напротив и задаю вопросы, значит, вынужден соблюдать правила.

Ну что ж… он прав. Но это только пока.

— Я подниму свои архивы, — обтекаемо произносит наконец мужчина. — Посмотрю, что может быть вам полезно.

— Отлично, — киваю и поднимаюсь, показывая, что разговор завершён.

— Рад был встретиться, Феликс Эдмундович, — говорит Сафонов после паузы, вставая следом. — Всегда приятно видеть, что молодёжь не пренебрегает накопленным опытом предшественников.