Заканчиваю, с трудом выравнивая дыхание. Больше мне сказать нечего.

Феликс долго молчит. Я выдерживаю его взгляд, хотя внутри всё дрожит. Мне хочется сесть, хочется спрятаться. А ещё больше хочется, чтобы кто-то другой решал мои проблемы.

Но в моей жизни таких людей, увы, не нашлось. Сама, Рори, всё сама.

— Ты предлагаешь мне поверить тебе на слово, — говорит он наконец. — Тебе!

С трудом выдерживаю его презрение, которое обрушивается на меня с последним словом.

— Нет, — качаю головой. — Я не предлагаю вам верить. Я предлагаю вам проверить.

Феликс чуть наклоняется ко мне, и его голос становится совсем тихим.

— Надеешься выстроить очередную ловушку, Аврора? Попытаться снова ударить в спину? Очень в твоём стиле! А когда ты сама в неё попадёшься в очередной раз? В прошлый я тебя отпустил, а в этот... Пощады не будет, куколка.

Спину у меня сковывает холодом, а сердце болью.

Отпустил, как же...

Но теперь я хотя бы вижу его истинное лицо. Настоящего Феликса, а не того, который смеётся в зале среди равных себе или играет в благотворительность.

— Вы всё равно останетесь в выигрыше, — говорю ровно. — Потому что контролируете ситуацию. Вы можете… установить за мной наблюдение. Можете ограничить мне доступ абсолютно ко всем документам компании. Можете сделать из меня красивую куклу, — невольно усмехаюсь, вспомнив его ядовитое «куколка». — И смотреть, кто клюнет. Я не прошу доверия, Феликс Эдмундович. Между нами оно невозможно. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. И в этой ситуации наше сотрудничество будет… взаимовыгодным.

Мужчина смотрит на меня так, что мне плохо под его взглядом. На ум внезапно приходит дикое сравнение: так мальчик, разглядывая поднадоевшую игрушку, пытается решить, сломать её и разобрать на детали прямо сейчас, или пусть ещё постоит.

А потом на его губах появляется тонкая улыбка, от которой у меня идёт мороз по коже.

— Какая трогательная смелость, — насмешливый голос. — И какая… отчаянная. Слишком отчаянная для девицы, на которой пробу ставить негде.

Я сдерживаюсь и не отвечаю. Потому что да. Отчаянная. Выхода у меня другого нет. И пытаться объяснять, что я «не такая», бесполезно.

Он не захочет слушать, да и не поверит. Точнее, поверит кому угодно — но только не мне.

В прошлый раз не усомнился ни на секунду, когда увидел разбросанные по полу документы, которых никак не должно было там оказаться, и меня, растрёпанную, в порванном платье в кабинете у юриста компании, принадлежавшей моему отцу. Компании, которая понадобилась деду Феликса после смерти папы.

Мы тогда в одночасье остались одни. Три женщины, ничего не понимавшие в делах отца — мама, раздавленная его гибелью, я и моя младшая сестра. До этого момента я была выгодной партией и наследницей.

После того как папа разбился на машине — стала досадной помехой и отработанным материалом. Зачем Феликсу было на мне жениться, если всё то, что было у моей семьи, его дед мог получить и так.

Просто запугав девчонку, которая не знала за что хвататься, пытаясь разрываться между матерью, подсевшей на антидепрессанты и алкоголь, и сестрой — трудным подростком.

Как сейчас всплывает в памяти тот наш последний разговор. И слова пожилого мужчины. Седовласого патриарха, которого до той минуты я боялась, но уважала и считала, что он нам поможет.

— Ты правда веришь, что между вами возможна любовь? — равнодушная насмешка в голосе.

— Он… любит меня… — в груди у меня сжимается.

Конечно, любит! Терпеливо ждёт! Доверяет!

— Любовь для идиотов, девочка, — снисходительный ответ. — А мой внук далеко не идиот.

Мне пододвигают папку, которую я открываю трясущимися пальцами, цепляюсь взглядом за строчку «Брачное соглашение», ниже — аккуратная подпись Феликса. И его же пометки на полях, до боли знакомый почерк: «добавить пункт о проверке…», «в случае репутационного ущерба — расторжение без объяснений…», «проверить условия брачного контракта, при наличии детей место жительства после развода определяется с отцом — без вариантов…»

— Этого не может быть… — шепчу, качая головой. — Он бы со мной… поговорил.

— Он и поговорил. Со мной, — чёткий ответ. — А с тобой он улыбался, пока ты была ему удобна.

— Зачем вы мне это показываете?..

— Чтобы ты не ждала любви там, где может быть только право собственности! Запомни, Аврора: Феликс мой внук. Моя кровь. Сними розовые очки, девочка. И сделай то, что я тебе скажу. Иначе… кажется, твою мать уже хотели забрать в психушку после очередной попытки допиться до смерти? Поверь мне, для меня не будет большой проблемой разобраться и с ней, и с тобой, и с твоей сестрой.

С трудом выныриваю из воспоминаний, которые давно уже запрятала в самый дальний уголок сознания. Слишком много боли мне всё это принесло.

И слышу:

— Хорошо. Ты остаёшься.

Не успеваю даже понять, что Феликс всё-таки согласился с моим предложением, когда он добавляет:

— Но ты будешь делать только то, что я тебе скажу. Будешь рядом и постоянно на виду, — мужчина смотрит прямо мне в глаза, и от мнимой мягкости в его голосе всё внутри сжимается. — И если ты лжёшь… Поверь мне, для меня не будет большой проблемой разобраться с тобой!

От отвратительного чувства дежавю к горлу подкатывает тошнота.

Да. Его дед был целиком и полностью прав.

Он знал своего внука лучше, чем я — своего жениха.

Непонятно только, за что мне досталась эта божья кара — иметь дело с каждым из них. Но выбора у меня всё равно нет, поэтому я отвожу глаза и молча киваю, сглотнув в попытке смочить пересохшее горло.

— А теперь, куколка, ты скажешь мне одну вещь, — Феликс делает шаг вперёд, останавливается прямо напротив, приподнимает пальцем мой подбородок, заставляя посмотреть на него. — Одну. И я хочу услышать правду. Чем можно шантажировать такую, как ты?

В голову мне ничего не приходит. Да и если я выдумаю что-то… он почти наверняка поймёт. Поэтому говорю правду.

— Моей сестрой.

Мужчина отпускает меня, чуть наклоняет голову, разглядывая моё лицо.

— Такие тёплые родственные чувства? — звучит скептическое.

— Я что, по-вашему, не могу искренне любить собственную сестру? — меня накрывает злостью.

— Сомнительно, знаешь ли, — равнодушно тянет Феликс. — Особенно если учесть, что ты весьма «искренне», — выделяет слово так, что не остаётся сомнений, что оно звучит в кавычках, — признавалась в любви к собственному жениху. Это не помешало тебе так же искренне изменить мне с тем юристом… как его звали, напомни?..

— Я не помню, — говорю автоматически и тут же вспыхиваю, поняв, как это прозвучало.

— Ну естественно, — хмыкает он презрительно. — Где уж тебе упомнить всех, правда?

— Я тебе не изменяла! — вырывается у меня, хотя я понимаю всю бессмысленность этого заявления.

Смысл, если все якобы доказательства он видел собственными глазами.

Его дед хорошо постарался для этого.

Да и я сама… я ведь тоже постаралась, не так ли? И кому какое дело, что выбора мне не оставили.

Закрываю на секунду глаза, справляясь с собой.

— Ох, избавьте меня от этой драмы, — насмешливое фырканье, но потом он меняет тон. — Так, ладно. Допустим, я попробую тебе поверить. Где она сейчас? Твоя сестра?

— Я не знаю точного адреса, — отвечаю честно.

— Ну естественно, — чуть раздражённое.

— Она уехала в Санкт-Петербург учиться, — сдерживаюсь, чтобы не нахамить в ответ. — После смерти мамы.

Ловлю на себе короткий взгляд, но он молчит.

Мог бы ради приличия хотя бы сказать, что сочувствует!

Хотя о чём я… Железный Феликс и сочувствие — это не совместимые вещи.

— У тебя нет никакой информации, — говорит он спокойно. — Чего ты от меня хочешь? Кроме того, чтобы я оставил тебя работать?

— Я хочу, чтобы вы перестали думать, что для меня во всём этом есть какая-то выгода, — отвечаю устало. — Мне всё это не выгодно. Я просто хочу, чтобы все — все вы! — оставили меня в покое и дали мне жить спокойно! И меня тошнит от одной мысли о том, что я опять стою перед вами и оправдываюсь за то, чего не совершала!