Кажется, после этой встречи мне понадобится стоматолог. Зубы скрипят.

Я жду, что Аврора посмотрит на меня с торжеством, но жена просто отворачивается. И это почему-то хуже… такое ощущение, что ей просто неловко, что всё это проговорили вслух при мне.

— Я понял, — произношу жёстко.

— Не уверена, — тихо говорит Аврора.

Очень тихо.

Но я слышу.

— Тогда объясни, — отвечаю, прежде чем успеваю решить, правильно ли это.

Она смотрит на меня с явным недоверием. Кажется, ждёт подвоха. Или команды. Или того, что я сейчас добавлю что-нибудь вроде «быстро и по существу». Я, честно говоря, даже почти добавляю. Слова уже вертятся на языке, но я всё-таки их не произношу.

— Когда ты так говоришь, — начинает она медленно, — у меня ощущение, что всё, что для меня важно, не стоит внимания, потому что ты заранее решил, что я преувеличиваю.

— Я не считаю, что ты преувеличиваешь, — отвечаю сразу.

— Считаешь. Просто не всегда говоришь.

— Ты не знаешь, что я считаю.

— Зато я знаю, как ты это показываешь.

Я мог бы возразить на это. Очень легко. Сказать, что если бы считал её реакции пустяком, то не приехал бы сюда, не сидел бы перед незнакомой женщиной, не слушал бы весь этот разговор о перерывах и безопасности. Но вдруг понимаю, что, если произнесу это, снова получится не разговор, а отчёт о моих заслугах.

— Я не привык к таким разговорам, — произношу наконец.

— Заметно, — она разве что глаза не закатывает.

— Но это не значит, что я считаю их бесполезными.

На самом деле я именно так считал ещё полчаса назад. Возможно, продолжаю считать. Частично. Но сейчас, когда она прямо отвечает на поставленный вопрос, не начиная язвить и злиться — во всяком случае, пока что — я думаю, что польза всё-таки может быть. Не для меня, разумеется. Для неё.

А значит, придётся терпеть.

— Давайте возьмём конкретный эпизод, — мягко предлагает Вера Тимофеевна. — Не самый тяжёлый и не тот, где нужно проговаривать подробности. Аврора, вы писали мне о том, что произошло на днях, когда вы разговаривали наедине.

Какого… хрена?! Что произошло?! Что она рассказывала?

Мне приходится удержаться, чтобы не поёрзать в кресле.

— Что мне стало некомфортно, когда муж сделал шаг ко мне? — говорит Аврора, кинув на меня очередной взгляд. — Тогда вечером. После… после ужина.

О, господи…

— Я сделал обычный шаг, — говорю, не выдержав.

— Да, — кивает психолог. — Для вас это был обычный шаг. Я сейчас спрашиваю Аврору о её реакции.

Снова это аккуратное разделение. Для вас. Для неё. Как будто один и тот же шаг может быть двумя разными событиями! Хотя… вспоминаю, как напряглась она тогда. Ну, возможно, для неё так и было.

— Я… — Аврора замолкает, недовольно морщится. — Всё собралось. Сжалось. Плечи, руки. Я как будто приготовилась, что нужно будет либо отступить, либо сказать что-то резкое.

— Вы испугались?

— Нет, — отвечает она слишком быстро, а потом хмурится. — Не знаю. Может быть. Но это не было похоже на «ой, как страшно». Скорее… тело заранее решило, что сейчас может произойти что-то плохое.

Вера Тимофеевна кивает, смотрит на меня.

— Это важное различие. Феликс Эдмундович, вы сейчас можете просто повторить, что услышали? Не оценить, не объяснить, не спорить. Только повторить.

— Зачем? — смотрю на неё, сдерживая раздражение.

— Чтобы Аврора услышала, что её слова дошли до вас в том виде, в каком она их сказала. Это простое упражнение.

Простое. Конечно.

Я перевожу взгляд на Аврору. Она явно ждёт, что я откажусь или скажу что-нибудь неприятное. И от этого отказаться становится уже невозможно.

— Ты сказала, что, когда я сделал шаг к тебе, тело… — я запинаюсь, потому что формулировка звучит до отвращения нелепо. — Что ты напряглась и заранее приготовилась, что будет плохо. Что тебе понадобится отступить или ответить резкостью.

Аврора смотрит на меня так странно, что мне становится не по себе.

— Да, — говорит тихо после паузы. — Примерно так.

— Что вы хотите, чтобы Феликс Эдмундович делал иначе в таких ситуациях? — спрашивает психолог, и мне хочется сказать, чтобы она заткнулась, потому что я смотрю в глаза своей жене и наконец могу получить хоть какие-то ответы!

Но Аврора тут же отводит взгляд и хмурится.

— Я не знаю.

— Можно очень конкретно, — подсказывает ей Вера. — Один пункт.

— Не подходить внезапно, — отвечает Аврора после паузы, не поднимая на меня глаз. — Особенно если я с тарелкой, чашкой, телефоном или просто не понимаю, что ты собираешься делать. Скажи сначала словами.

Я почти говорю, что не обязан проговаривать каждый свой шаг в собственном доме. Почти открываю рот, чтобы сказать.

Но успеваю поймать взгляд психолога. Успеваю затормозить, остановиться на секунду, проговорить возражение мысленно и понять… что я буду выглядеть по-идиотски, если начну возражать.

— Хорошо, — произношу сухо.

— Что «хорошо»? — спрашивает Аврора недоверчиво.

— Я буду сначала говорить, — чувствую себя двоечником, вынужденным отвечать урок.

— Ты сейчас соглашаешься, чтобы закончить упражнение?

— Я соглашаюсь, потому что могу это сделать! — говорю резче, чем нужно. Потом заставляю голос звучать ровнее. — Это несложно, в конце концов.

На самом деле сложно. Не технически, разумеется. Технически проще простого сказать: «Я подойду» или «Не пугайся».

Я бы мог всё это прекратить. Встать, сказать, что у меня нет времени на чушь. Но я хочу.… хочу… чего же я хочу?

Я хочу свою жену. Хочу, чтобы она была со мной. И мне, чёрт подери всё на свете, придётся признать, что… обычный шаг к жене может быть для неё достаточной причиной напрячься. И это не каприз, не поганый характер моей ведьмы, не желание меня наказать… нет. Я перегнул палку, лишив её девственности так, как… это между нами случилось. Мне нужно сгладить это впечатление. И я смогу это сделать, если она меня к себе подпустит.

Вера Тимофеевна переводит взгляд на меня.

— Теперь второй вопрос. Феликс Эдмундович, что с вами происходит, когда Аврора напрягается или уходит?

Я едва не усмехаюсь.

Вот мы и добрались. Естественно, кто бы сомневался.

— Меня это раздражает, — отвечаю честно.

— Что именно?

— Всё.

— Попробуйте конкретнее, — говорит психолог.

Я откидываюсь на спинку кресла. Конкретнее. Прекрасно. Если говорить конкретно, меня бесит, что собственная жена смотрит на меня как на угрозу и не позволяет к себе прикасаться. Бесит, что она уходит, когда мне хочется, чтобы осталась. Бесит, что я делаю всё, что она хочет, но не получаю элементарной благодарности в ответ. Бесит, что какая-то психологиня теперь объясняет мне, как делать шаги в собственном доме. И ещё сильнее бесит, что в части всего этого она, похоже, права.

— Такое ощущение, что меня заранее признали виновным в том, чего я в этот момент ещё не сделал, — говорю наконец.

— Это важная фраза, — кивает психолог. — Аврора, вы можете сказать, что услышали?

Аврора кидает на меня долгий взгляд.

— Ты злишься, потому что я реагирую не только на то, что происходит сейчас, но и на то, что уже было, — говорит медленно. — И тебе кажется, что я заранее обвиняю тебя снова.

Я молчу, переваривая сказанное, потому что звучит… как-то неприятно.

— Да, — отвечаю наконец.

— При этом, — продолжает Вера Тимофеевна, и голос у неё становится чуть твёрже, — важно разделить две вещи. Феликс Эдмундович, вам может быть неприятно, что Аврора реагирует на вас как на источник опасности. Это ваша реакция, с ней можно работать. Но ответственность за то, что у неё появилась такая реакция, нельзя перекладывать на неё. Вы это понимаете?

Тишина повисает тяжёлая.

Аврора опускает взгляд на свои руки.

Я смотрю на жену, потом на женщину напротив, и впервые за встречу чувствую по-настоящему сильное желание встать и уйти. Потому что её слова… они требуют от меня признания.