— Ну что ты за нервная идиотка? — ругаю сама себя.

Но ничего поделать не могу — такое ощущение, что это какая-то точка невозврата. Как будто если я разложу свои трусы с лифчиками и повешу рубашки с брюками, это необратимо привяжет меня к этой комнате, квартире, этой жизни рядом с Феликсом…

— Глупость! — бурчу под нос, но оставляю попытки.

Пусть полежат в чемодане. Ничего с ними не сделается. Правда, к понедельнику нужно будет погладить рубашку, чтобы пойти на работу…

Так, секундочку!

А… я вообще пойду на работу?! Или мой муженёк решит, что его жёнушка должна сидеть дома в лучших традициях покорной жены?

Да нет… не решит. Он же говорил, что опасность для меня и моей сестры не устранена… а значит, я всё ещё нужна ему, как наживка. Так ведь?

Задумываюсь, но ни к какому выводу прийти не могу. Единственный способ узнать точный ответ — пойти и поговорить на эту тему с Феликсом — отметаю тут же. Хватит с меня общения с ним на ближайшие несколько дней. А лучше бы до конца жизни! Но так мне, конечно, повезти не может.

Беру мобильный и снова забираюсь с ногами в кресло, решив убить время за просмотром рилсов. Что угодно, лишь бы отвлечься. Но и в это занятие мне погрузиться не дают — спустя примерно полчаса раздаётся стук в дверь.

— Аврора Романовна, — заглядывает в комнату Альберт. — Как насчёт обеда? Или, скорее, ужина… — нахмурившись, кидает взгляд на часы.

Тоже смотрю на время и понимаю, что да, действительно, уже начало шестого. Но аппетита у меня как не было, так и нет.

— Я не хочу есть, — качаю головой.

— Аврора Романовна, — встревоженно и с укоризной качает головой старик. — Настаивать я, конечно, не имею права… Но вы когда ели вообще в последний раз?

— Эм-м-м… — соображаю, что не могу вспомнить.

Вчера? На благотворительном вечере? Я вроде бы там почти ничего не ела… До этого? Но тогда получается, что я вторые сутки без еды…

Нет. Так дело не пойдёт. Мне нужны силы, никуда не деться. Ничего хорошего не будет, если я не дай бог упаду в обморок!

— У вас есть что-нибудь… совсем лёгкое? — спрашиваю через силу. — Может, салат какой-то? Согласна, мне надо поесть, но я не знаю, что…

— Греческий салат, — кивает Альберт. — И я могу добавить к нему несколько кусочков жареной курицы, чтобы не одни овощи! Как вам вариант?

— Да, — заставляю себя улыбнуться.

Выходит криво, словно мышцы внезапно разучились это делать, но лучше, чем ничего.

— Прекрасно! — с воодушевлением говорит он. — Придёте в столовую или…

— Нет! — вырывается у меня слишком резко. — Нет, — повторяю уже спокойнее, — я поем здесь, если вы не против.

— Конечно, не против, — улыбается старик. — Через десять минут всё будет!

— Спасибо, — выдыхаю, глядя, как он торопливо выходит из комнаты.

Всё-таки есть что-то странное в этой ситуации, что он работает вот так, на Феликса. Я помню все его доводы в пользу этого, но принять до конца пока не могу.

И когда Альберт возвращается с подносом, решаюсь спросить:

— Альберт, а вы сказали, что… знали, что представлял собой ваш брат, — смотрю на него, пытаясь разглядеть выражение лица, но он абсолютно спокоен. — А вы знали… о каких-то его делах или о чём-то таком? — кручу в воздухе рукой.

Старик опускает поднос на столик рядом со мной, отходит в сторону, задумчиво смотрит на меня.

— Скажем так, кое-что мне известно, но далеко не всё, — отвечает уклончиво.

— Но вы сразу поняли, что я испугалась вас, потому что решила, что вы — это он, — говорю нерешительно. — А Феликс… не понял…

— Аврора Романовна, — медленно начинает Альберт, — мне сложно ответить на ваш вопрос, но кое-что я скажу… дело в том, что человек редко замечает то, что для него с детства было нормой. Особенно если эта норма была жёсткой, неприятной, пугающей — и при этом постоянной, без альтернативы.

Я молчу, глядя на него, и он, помедлив, продолжает всё так же негромко:

— Арнольд для Феликса был очень значимой фигурой. Не просто взрослым рядом, а тем, кто во многом определял, как надо жить, как надо держаться, что такое сила, что такое слабость, как разговаривать с людьми, как добиваться своего. Когда ребёнок растёт рядом с человеком, который давит, подчиняет, пугает, но при этом остаётся главным ориентиром… он потом не всегда, точнее, почти никогда не способен увидеть со стороны своё поведение. Для него это привычный порядок вещей.

— Даже если этот порядок.… абсолютно ненормальный? — уточняю тихо.

— Особенно тогда, — кивает Альберт. — Потому что — и я уверен, вы понимаете это не хуже меня! — когда ненормальное годами подаётся, как вариант нормы, человеку дальше всё это начинает казаться естественным. И знакомым. А знакомое, как правило, не вызывает вопросов.

Я вдруг замечаю, что стиснула пальцы на подлокотниках кресла, и заставляю себя их разжать. Господи, как же это всё мерзко. А ещё более мерзко, что я это всё действительно понимаю… и даже, наверное, пожалела бы Феликса… в другой ситуации. Если бы он не сделал со мной то, что сделал.

А ещё думаю о том, какой же я была молоденькой наивной дурой, когда мы с ним только начинали встречаться тогда, в моей прошлой жизни. Как я могла всего этого не видеть?

— То есть вы хотите сказать, что он просто не понимает? — уточняю недоверчиво. — Не понимает вообще? Не видит, что делает?

Альберт кивает.

— Да. Я не знаю, что между вами произошло, но не собираюсь говорить, что он априори не виноват. Уж скорее наоборот, — безрадостно усмехается. — Я неплохо знаю своего внучатого племянника. И то, что он не понимает — не отменяет ответственности, которую он должен нести за свои поступки.

— Но он-то не считает, что сделал что-то плохое, — выговариваю устало, смотрю на Альберта. — А почему, кстати, вы мне так свободно всё это рассказываете? — прищуриваюсь подозрительно.

— Я стар, Аврора Романовна, — улыбается вдруг Альберт. — Бояться мне некого, да и незачем. Но мне ещё хотелось бы увидеть, как Феликс изменится рядом с вами.

— Смеётесь?! — ошарашенно смотрю на него. — При чём здесь я?!

— Он может захотеть этого... ради вас.

— А моё мнение в этом вопросе кого-то интересует?! Что если я не хочу, чтобы он что-то там делал «ради меня»? Да и к тому же, он не изменится. Это же Феликс.

— Я бы не был так категоричен, — качает головой Альберт и вдруг резко меняет тему: — Поешьте, пока курица ещё теплая.

И выходит из комнаты, оставив меня с куда большим количеством вопросов в голове, чем было до этого разговора.

Отвлечься у меня ничем так и не получается.

Для начала я всё-таки съедаю салат и жареную курицу. Когда только начинаю, мне кажется, что у меня и двух вилок проглотить не получится. Но еда неожиданно оказывается очень вкусной, и я не успеваю оглянуться, как уже смотрю на пустую тарелку.

Надо бы встать и отнести всё это на кухню. Но, во-первых, я понятия не имею, где в этой квартире кухня, а во-вторых, не могу заставить себя переступить порог комнаты. Только и думаю о том, что могу случайно натолкнуться на Феликса.

К счастью, ко мне спустя ещё четверть часа снова заглядывает Альберт.

— Вы поели, — кивает удовлетворённо, тут же кинув взгляд на столик.

— Да, всё было очень вкусно, — отвечаю и торопливо добавляю: — Простите, что я это всё так оставила, я не знала, куда с этим идти и….

— Ну что вы, Аврора Романовна! — качает головой он, проходя в комнату и собирая всё на поднос. — Я прекрасно унесу это всё сам, не переживайте!

— Не могу, — неловко пожимаю плечами. — Не привыкла, чтобы за меня кто-то что-то делал… и не хотелось бы, чтобы вы считали меня какой-то… высокомерной пустышкой, которая за собой посуду помыть не в состоянии…

Альберт бросает на меня короткий, но внимательный взгляд.

— Мне бы не пришло в голову так о вас думать, — говорит спокойно. — А насчёт того, что не привыкли… привыкать к хорошему очень легко. Вот отвыкать бывает значительно сложнее.