— А… он помог… — не знаю, как сформулировать помягче, хотя весь этот разговор вообще светским не назовёшь.

Но Альберт явно понимает, что я хочу спросить.

— Я пил, — говорит так спокойно, словно это всё само собой разумеется. — Но уже много лет не пью, на этот счёт можете не переживать.

— Я не переживаю, — вздыхаю, опустив ноги с кресла, и всё-таки беру чашку, чтобы налить себе чаю.

Вспоминается бессмертное высказывание Броневого-Велюрова в старом фильме, когда он говорит по телефону: «А кто не пьёт? Назови! Нет, я жду!»

Да что уж далеко ходить… моя мама ведь тоже начала пить после смерти отца. Ещё и мешала всё это с антидепрессантами. Так что не мне осуждать.

— Вы очень похожи, — говорю наконец тихо, уставившись взглядом в чашку. — С вашим братом, я имею в виду.

— Я так и подумал, что вы из-за этого напряглись, — дипломатично отвечает мужчина.

Хотя я по тону слышу — он прекрасно понимает, что не только и не столько это стало причиной моего испуга. Интересно, значит ли это, что он был в курсе каких-то дел своего брата? Раз говорит, что знает, каким был Арнольд.

Но вопросов больше не задаю. Может, бояться его я и перестала… немного. Но это совершенно не значит, что я начала ему доверять. Да и вообще, доверять я здесь никому не могу.

А Альберт тем временем смотрит на умные часы на запястье, кивает явно в подтверждение чего-то, и снова переводит взгляд на меня.

— Врач приехал, Аврора Романовна, — встаёт с кресла. — Если вы не против, я пойду его встречу и провожу к вам.

— Моё мнение всё равно не учитывается, — бурчу негромко себе под нос.

Альберт, видимо, не слышит — уже ушёл. За доктором. Тьфу…

Очень надеюсь, что это хотя бы женщина. Хотя подозреваю, что шансы на это стремятся к нулю. Если у Феликса и есть ручной врач, которого можно вызвонить по первому требованию — то наверняка это мужчина.

Когда слышу шаги и очередной короткий стук в и так открытую дверь, поднимаю глаза, отводя взгляд от чашки с остывшим чаем в руках.

— Ну естественно.… - вздыхаю с усталой обречённостью.

На пороге стоит мужчина лет сорока пяти, может, чуть старше. Высокий, сухощавый, в обычной одежде. Хорошо хоть не в белом халате, а то это выглядело бы уж совсем как сцена из дурацкой мелодрамы.

— Можно войти? — уточняет со спокойной деловитостью.

— Вы ведь уже пришли, — говорю раздражённо, но тут же снижаю тон. — Извините. Входите. Не планировала срываться на вас.

— А на кого планировали? — неожиданно улыбается он.

— Кандидатур хватает, — хмыкаю и представляюсь: — Меня зовут Аврора.

— А меня Михаил Андреевич, рад с вами познакомиться, Аврора, — кивает он. — Можно присесть?

— Ради бога, — обвожу рукой комнату. — Любое место на ваш вкус.

— Вы производите впечатление весьма уравновешенной особы, — врач устраивается на кресле напротив меня, смотрит внимательно. — Мне сказали, что вызов срочный, потому что у вас истерика и паническая атака.

Ну конечно! Что ещё мог сообщить врачу мой так называемый муженёк!

— А вы что, психиатр? — наклоняю голову, разглядывая его.

— Нет, что вы, — качает головой Михаил Андреевич. — Терапевт. Кто-то вроде… скажем так, семейного доктора. Первая инстанция, чтобы решить, нужен ли вам специалист узкого профиля и какого конкретно. Так что случилось, Аврора?

— Плохое утро, — пожимаю плечами, — продолжающееся два с лишним хреновых года.

— Бывает, — с пониманием кивает врач. — Вы не против, если я вас осмотрю?

— Давление, пульс, кислород в крови? — пожимаю плечами. — Осматривайте.

Он, коротко улыбнувшись, достаёт из небольшой сумки аппарат для измерения давления, я протягиваю руку, на которую надевают манжету. На палец другой руки цепляет штучку, которую стали повсеместно использовать после пандемии, этот… пульсоксиметр. Даже я знаю это название, хотя мне до сегодняшнего дня ничего такого не требовалось.

Манжета сжимает руку, аппарат тихо гудит, я смотрю в сторону окна и думаю о том, что было бы очень удобно вот прямо сейчас, немедленно, взять и умереть от какой-нибудь мгновенной, очень благородной и совершенно не унизительной сердечной недостаточности. Чтобы Феликс потом до конца жизни объяснял всем подряд, почему его молодая жена скончалась в первый же день семейной жизни.

Жаль, не судьба.

— Давление сто на семьдесят, немного пониженное, — хмурится мужчина, смотрит на меня. — Вы знаете своё рабочее давление, Аврора?

— Покупка домашнего тонометра у меня была запланирована лет на двадцать попозже, — устало качаю головой.

— Понятно, ну, оно может быть у вас постоянно таким, это не показатель. Голова не кружится?

— Нет.

— Тревожность? Учащённое сердцебиение? Тошнота? Озноб? Ощущение, что что-то идёт не так, но вы не понимаете, что именно?

— Это в целом по жизни или только сегодняшнее утро? — уточняю без особой бодрости.

— Сегодняшнее утро, — он чуть улыбается.

На секунду мне хочется соврать, что всё прекрасно. Но какой в этом смысл?

— Всё вышеперечисленное, — вздыхаю устало.

— А как с аппетитом?

— Если вы сейчас спросите, ела ли я, я решу, что вы тесно общаетесь с моей сестрой, — хмыкнув, смотрю на пульсоксиметр на пальце.

— Значит, не ели, — кивает он. — Сатурация девяносто восемь, в норме. Но я хотел бы…

И подаётся вперёд, протягивая руку.

Я не знаю, что он собирался сделать. Возможно, просто снять манжету с моего предплечья. Но на меня это быстрое и неожиданное движение действует совершенно не так, как хотелось бы.

Я сжимаюсь, отшатываюсь так, что подо мной покачивается кресло, вцепляюсь в подлокотники. Не знаю, какое выражение сейчас на моём лице — но точно не довольство и радость.

Михаил Андреевич замирает, внимательно глядя на меня.

Потом убирает руку. Повисает пауза — не слишком длинная, но многозначительная.

Чёрт!

Чёрт-чёрт-чёрт…

— Не хотите рассказать мне, Аврора? — негромко, мягко уточняет мужчина.

— Нет, — качаю головой, расправляя скрюченные пальцы и выпрямляясь. — Нечего рассказывать.

Врач молча смотрит на меня.

— Понятно, — говорит наконец.

Это его «понятно» выбешивает максимально и сразу! Так и хочется сказать: да что тебе вообще понятно?!

Но я сдерживаюсь. И так уже… среагировала.

— Аврора, я не буду к вам прикасаться, — говорит вдруг мужчина спокойно. — Думаю, на этом мы можем закончить с осмотром.

— В смысле? Так быстро?

— В смысле, я уже вижу достаточно, чтобы сделать выводы общего характера. А насильно дообследовать вас мне неинтересно.

— И что же вы видите? — спрашиваю прохладно.

— Я вижу, что вы в сильном напряжении, мало спали, почти не ели и держитесь сейчас в основном на упрямстве.

— Потрясающе, — закатываю глаза.

Да, наверное, это грубо. Лично он мне ничего не сделал. Но у меня на светский разговор нет ни сил, ни желания. Несколько секунд я просто смотрю на врача и думаю, что, наверное, в другой день и в другой жизни мне бы даже понравился этот человек. Вежливый, не суетится, не делает из меня дуру и не пытается ставить диагноз в стиле «вам просто нужно попить пустырник с магнием и отдохнуть».

Но именно сегодня мне вообще никто не нравится.

— Чего вы хотите от меня? — спрашиваю наконец устало.

— Я хотел бы, — отвечает Михаил Андреевич. — Чтобы вы допустили мысль, что вам нужна помощь.

Ну вот. Приехали.

— Нет, — говорю сразу.

— Я ещё не договорил.

— А я уже говорю нет.

— Аврора….

— Нет, — повторяю, чувствуя, что начинаю злиться. — Если вы сейчас начнёте втирать мне про психотерапию, работу с травмой, безопасное пространство и прочие прекрасные вещи, я вас заранее разочарую. Нет.

Он, как назло, не обижается. Даже не морщится.

— Почему? — уточняет спокойно.

— Потому что я не хочу.

— Это не ответ.

— Ещё какой! Очень ёмкий.

— Хорошо, — кивает Михаил Андреевич. — Тогда давайте я переформулирую. Вы пережили что-то, какой-то травмирующий опыт, после которого ваше тело реагирует на некоторые внешние раздражители раньше, чем вы успеваете подумать. Вы можете, конечно, оставить всё как есть… но, к сожалению, эта проблема не из тех, которые рассасываются сами собой, если их не трогать.