Человек оглядел его, оглядел троих товарищей, что стояли за спиной Юзефа с оружием в руках, оглядел сам мост, целый, невредимый, и что-то в его настороженном лице чуть смягчилось. Не до конца, война ещё не кончилась, доверять с ходу такой человек не привык, но достаточно, чтобы Юзеф понял: первую проверку они выдержали.

— Молодцы, — сказал человек коротко, и в этом одном слове, произнесённом сухо, по-военному, без всякой торжественности, для Юзефа было больше, чем во всякой длинной благодарственной речи. — Мост нужен позарез, вы нам жизнь спасли, считай. Держите его и дальше, покуда наши сапёры не проверят, — немец мог заминировать заранее, а вы, поди, не сапёры. Понял?

— Понял, — сказал Юзеф.

Колонна тронулась дальше, осторожно, по проверенному Юзефом и его людьми мосту, а Юзеф остался стоять на берегу, глядя, как одна за другой проходят машины, и как впервые за пять лет по этому мосту, по этой земле, движется чужая, нет, поправил он себя тут же, своя, не чужая уже, сила, идущая не покорять, а освобождать.

Только глубокой ночью, когда мост был передан подошедшим сапёрам и Юзеф со своими людьми наконец мог перевести дух, к нему на берег прибежал запыхавшийся мальчишка-связной, из тех, кого подполье использовало для самых срочных вестей, и, отдышавшись, выпалил разом всё, что знал: комендатуру Влодек взял без единого выстрела, немецкая охрана оттуда разбежалась ещё до подхода, застав лишь дотлевающие в печи бумаги; телефонную станцию взяли тоже без потерь, немец там почти не оборонялся, бежал раньше, чем подполье успело подойти; а вот у склада на товарной вышло хуже: немецкая охрана, застигнутая врасплох, всё же успела дать несколько очередей, и один из людей Стефана, молодой парень, которого Юзеф знал в лицо, но, как и уговаривались все эти два года, не знал по имени, был убит на месте, а другой ранен в руку, но склад всё равно взяли и удержали, не дав немцу поджечь его при отступлении, как тот, видно, собирался.

Юзеф выслушал это молча, и радость, что ещё минуту назад полнила его при виде проходящей колонны, на миг помутнела горечью: этот безымянный, погибший этой ночью парень был, наверное, из тех, кого он видел когда-то мельком на сходках, кому, может, пожимал руку в темноте подвала, не спрашивая имени, как то было заведено меж них. В самую ночь освобождения этот человек лёг в польскую землю, не дожив до неё свободной ни одного дня.

Юзеф стоял, сжимая карабин отвыкшими от долгого напряжения руками, и смотрел на проходящую колонну, и знал: завтра, если доживёт до завтра, он вернётся в свою мастерскую, к своему верстаку, к недошитому сапогу, оставленному на колодке. Только мастерская будет уже другая.

К реке вышли на исходе третьей недели наступления, и Северцев, стоя на пригорке и глядя в бинокль на широкую, вздувшуюся от весеннего паводка, серую воду, понял без всяких объяснений, что лёгкая часть их дела кончилась.

Три недели дивизион шёл вперёд почти без остановок, поддерживая пехоту, что катилась через немецкую оборону стремительно, будто сама эта оборона была не оборона вовсе, а редкая заслонка, которую немец успел выставить второпях и не успел укрепить. Города и местечки сдавались один за другим, немец пятился, огрызаясь арьергардными боями, и Северцев уже начал было привыкать к этому странному, непривычному для войны ощущению почти беспрепятственного движения вперёд. Дороги, по которым шёл дивизион, были завалены брошенным немецким имуществом: разбитыми повозками, неисправной техникой, ящиками с боеприпасами. Немец не успел их ни увезти, ни взорвать. По этим приметам Северцев читал ту же историю, что читал и в глазах пленных, когда их пригоняли на его позиции для короткого допроса: армию, отступающую не по плану, а бегущую, теряющую управление, теряющую веру в собственную силу.

Но чем ближе подходили к реке, тем заметнее менялась картина. Последние два дня марша немец уже не бежал так безоглядно, как прежде: арьергарды дрались упорнее, мины на дорогах попадались чаще, и однажды дивизион простоял почти полдня, дожидаясь, пока сапёры разминируют переправу через безымянный ручей, наспех, но со знанием дела заминированную отступающими. Северцев, глядя на эти перемены, всё яснее понимал: немец не просто отступает к реке, немец сознательно тянет время, придерживая свои главные силы для того самого, последнего, важного для него рубежа. И вот теперь, глядя на реку, понял разом, что привыкать было рано.

За рекой, на высоком, обрывистом западном берегу, немец окопался всерьёз. В бинокль было видно, как там, среди редких прибрежных деревьев, темнеют свежие, ещё не заросшие брустверы, как поблёскивает на солнце потревоженная земля недавно отрытых окопов, а в двух местах, там, где берег изгибался мысом, угадывались и вовсе основательные, врытые по всем правилам огневые точки. Немец, отступая от старой границы, не бежал бестолково до самого конца. Он бежал ровно до этой реки, а тут остановился, и остановился заранее, готовясь, зная, должно быть, что дальше отступать уже некуда, что за этой рекой начинается земля, которую он будет защищать не по приказу, а по нутряной, звериной необходимости.

— Крепко сел, — сказал Кузьменко, тоже разглядывавший противоположный берег из-под ладони. — Оно и понятно, товарищ капитан. За такую реку всякий уцепится. Тут ему и щит, и ров, и всё разом.

— Крепко, — согласился Северцев, не отрываясь от бинокля. — Только сидеть крепко и удержаться крепко — не одно и то же. Посмотрим, чья возьмёт.

Вечером того же дня его вызвали в штаб полка, и там, у карты, испещрённой новыми, только что нанесёнными пометками, Северцев услышал то, чего, признаться, ждал все последние дни, чувствуя, куда идёт дело: дивизиону предстояло поддерживать форсирование на узком участке, там, где река делала излучину и где, по данным разведки, немецкая оборона была чуть слабее, чем на остальном протяжении.

— Задача простая на словах и трудная на деле, — сказал командир полка, невысокий, жилистый полковник с усталым, изрезанным морщинами лицом человека, что три года не вылезал с передовой. — Пехота идёт первой волной на лодках и подручных средствах, под прикрытием вашего огня. Как только зацепятся за тот берег, ваша забота — не дать немцу их сбросить обратно, покуда сапёры не наведут переправу и не подтянутся тяжёлые силы. А это, товарищи, час, может, два, а то и все три, и всё это время горстка людей будет держаться на голом берегу против всего, что немец на них бросит. Вот в эти-то часы вы им и нужны больше всего. Не подведите.

Ночь перед форсированием Северцев провёл без сна, как и все последние дни: проверял позиции, сверял с наводчиками ориентиры по вспышкам предполагаемых немецких точек, размеченным разведкой на карте загодя, чтобы после начала переправы, когда всё затянет дымом и неразберихой боя, не пришлось выцеливать вслепую. К рассвету всё было готово, насколько вообще может быть готово к тому, чему нет и не может быть настоящей готовности, к тому мгновению, когда десятки, а то и сотни людей должны будут сойти в холодную весеннюю воду под вражеским огнём, надеясь только на удачу да на то, что чужие пушки на этом берегу их прикроют вовремя.

Переправа началась в сером, туманном рассвете, без долгой артподготовки. Командование, наученное успехом первого удара, снова ставило на внезапность, а не на предупреждение врага грохотом орудий за час до дела. Первые лодки, плоты, связанные из брёвен и пустых бочек, оттолкнулись от берега почти беззвучно, и с минуту казалось, что переправа пройдёт незамеченной. Но потом с того берега ударил первый пулемёт, за ним другой, и над рекой встали белые фонтаны от мин, и Северцев, приникнув к стереотрубе, дал команду, которую весь дивизион ждал всю ночь.

— Огонь по третьему ориентиру! Беглым!

Дивизион заговорил, накрывая ту самую вражескую точку, что первой открыла огонь, и следом, по мере того как обнаруживали себя новые немецкие гнёзда, Северцев одну за другой давал команды, перенося огонь, торопясь подавить каждую точку прежде, чем она успеет причинить настоящий вред тем маленьким, беззащитным на воде фигуркам, что медленно, страшно медленно ползли через реку под перекрёстным огнём.