Он не стал звать никого. Подошёл к окну, отвёл штору. За стеклом лежал предутренний Кремль, серый, стылый, с той особой пустотой, какая бывает в этот глухой час между ночью и рассветом, когда даже часовой у стены стоит как неживой. Сталин любил этот час, и не за красоту, красоты в нём не было, а за то, что в этот час никто ничего от него не хотел, и можно было думать без свидетелей.

А подумать было о чём. Он проиграл эту партию начисто, так, что противник ушёл, уверенный, будто выиграл, и в этом-то и состоял выигрыш. Чиано увозил в Рим ощущение чуда: русский, у которого он готовился вымаливать снисхождение, вместо снисхождения отдал ему полсредиземноморья и не взял ничего. Пусть везёт. Пусть в Риме радуются и не могут поверить своему счастью. Чем сильнее итальянцы уверятся, что обвели русского вокруг пальца, тем крепче сделают то единственное, что ему от них нужно, — выйдут из войны и станут в стороне. Человек бережёт то, что считает своей удачей, вдвое ревнивее, чем то, за что заплатил.

И всё же спокойствия не было. Была та сосущая неуверенность, которую он не позволял себе при госте и которая наваливалась теперь, в пустом кабинете, всей тяжестью. Он отдал слово. Пообещал вступиться на конференции, которой ещё нет, за приобретения, которых, если разобраться, и удержать-то нельзя будет без драки с Лондоном. А слово, данное сегодня, придётся держать завтра, в мире, которого он ещё не видел и которым не он один будет распоряжаться. Он играл на то, что немец рухнет так, а не иначе; что заокеанский поведёт себя так, а не иначе; что итальянцы устоят и не качнутся к Западу в первый же трудный час. Слишком много «если» для одного обещания. Живой Чиано, сидевший вот тут, в этом кресле, час назад, был вещью надёжной; а всё, на чём держалось данное ему слово, было ещё впереди, в тумане, и ни одной из этих будущих вещей Сталин не держал в руках так же твёрдо, как только что держал разговор.

Он поймал себя на том, что уже прикидывает, чем подпереть обещание, если оно начнёт шататься: где надавить, чем пригрозить, что посулить, чтобы удержать Италию в стороне, когда американец придёт её обхаживать, — а придёт он непременно. И от того, что мысль эта пошла сама, привычной колеёй, стало чуть легче. Значит, не в тупик сыграл. Значит, у обещания есть подпорки, есть чем его крепить, есть куда тянуть ниточки. Просто тянуть их придётся долго, годами, и не ему одному, а тем, кто станет после, — и вот в этом, в том, что расплачиваться по сегодняшнему слову будет, может статься, уже не он, и было единственное, что по-настоящему грызло его в этот стылый предутренний час.

Он опустил штору. За окном начинало сереть по-настоящему. Ночь кончилась, а с нею кончилась и та её половина, что принадлежала только ему; дальше начинался день, и день этот был уже расписан по минутам, и в расписании не было строки для сомнений.

— Что ж, — сказал он вслух, пустому кабинету. — Посмотрим, граф, кто из нас нынче кого перехитрил.

И пошёл к столу, где под лампой ждала его следующая папка, та, которую он отодвинул ради ночного гостя и которую теперь, до прихода первых людей, ещё успевал прочесть.

Обратный путь занял двое суток — через ту же Швецию, потом кружным, нелепым маршрутом, какой приходится выбирать человеку, которого официально не существует, — и всё это время Чиано не спал, перебирая в голове ночной разговор, и чем больше перебирал, тем меньше понимал, выиграл он или проиграл.

С одной стороны, всё выходило неслыханно удачно. Русский не потребовал ни капитуляции, ни перехода на свою сторону, ни даже флота: русский вообще ничего не потребовал, кроме того, чтобы Италия вышла из войны и постояла в стороне. За это он сулил на будущей конференции держать сторону Италии и оставить за ней всё, что она нахватала. Таких условий Чиано, ехавший готовым к унижению, не смел и вообразить.

С другой стороны, именно эта лёгкость и не давала ему покоя. Он был дипломат старой выучки и знал твёрдо: если великая держава просит мало и даёт много, значит, настоящую цену она спрятала, и цена эта такова, что о ней не говорят вслух. Он так и не сумел эту цену нащупать, и оттого вёз в Рим не радость, а смутную тревогу, ощущение человека, которому продали слишком дёшево слишком хорошую лошадь.

Рим встретил его огнями и музыкой. Город праздновал, но не что-нибудь определённое, а вообще, по инерции последних лет, когда флот приносил победу за победой и каждую полагалось отмечать; на Корсо горели витрины, у фонтанов сидела молодёжь, из открытых дверей тратторий тянуло вином и жареным, и на площадях ещё висели, выгорая под южным солнцем, плакаты с картой Средиземного моря, обведённого гордой итальянской чертой, — mare nostro, наше море. Город не знал ничего. Город был уверен, что победил, и праздновал, и Чиано, проезжая в закрытой машине сквозь эту беспечную, ничего не подозревающую толпу, думал о том, что везёт ей за пазухой, и что праздновать ей осталось недолго.

Муссолини принял его в тот же вечер, в Палаццо Венеция, в огромном зале, где дуче любил заставлять посетителей идти через всю его гулкую пустоту к дальнему столу, — но Чиано был зять, и для зятя пустоту сокращали, принимали ближе, у окна. Дуче постарел за эти годы; победы, которые ему приносил флот, шли ему меньше, чем он рассчитывал, и он всё чаще поглядывал на карту не как хозяин, а как игрок, который сорвал большой куш и теперь не знает, как унести его из-за стола, покуда не отыгрались.

Чиано доложил всё, ничего не смягчая: и лёгкость условий, и свою тревогу за этой лёгкостью.

— Он не берёт с нас ничего, — сказал дуче, выслушав, и в голосе его была та же оторопь, что мучила самого Чиано. — Ничего. Только уйти и не продаваться американцу. И за это отдаёт нам Мальту.

— Он не отдаёт нам Мальту, — поправил Чиано осторожно. — Он обещает не отнимать её на конференции. Это не одно и то же. Мальта останется нашей ровно до тех пор, пока русскому выгодно, чтобы она была нашей. А выгодно ему это будет лишь до тех пор, пока мы держимся в стороне и не ложимся под Вашингтон.

— То есть он покупает нас, — сказал Муссолини.

— Он покупает нас, — согласился Чиано. — Дёшево, но покупает. Заводы наши, оптику, оснастку он берёт отдельно, за деньги, как берут у торговца, — это его не смущает, за это он платит честно. А вот за самый выход не платит ничем, кроме обещания. А обещание, дуче, — товар, который дорожает или обесценивается сам собой, смотря по тому, как повернётся дело. Если немец рухнет быстро и русский войдёт в силу — обещание его будет золотом. Если что-то повернётся иначе — оно не будет стоить ничего, и мы останемся одни, поссорившись и с немцем, и с американцем разом.

Муссолини встал, прошёлся к карте, поглядел на неё, на синюю чашу Средиземного моря, ставшую наконец итальянским озером, на Мальту, на ливийско-тунисскую полосу, на острова, — на всё то, что он взял и чего ещё вчера не смел бы взять.

— А если не выходить? — сказал он, не оборачиваясь. — Если досидеть с немцем до конца?

— До какого конца, дуче? — тихо спросил Чиано. — Немец проиграл. Это видно уже не только нам — это видно и в Берлине, оттого Бек и дерётся теперь не за победу, а за то, чтобы сложиться подороже. Если мы досидим с ним до конца, мы сложимся вместе с ним, и на конференцию нас позовут не делить, а отвечать. И тогда Мальту у нас отберут в первый же день, и Тунис, и Корсику, и посадят на нашу землю чужие гарнизоны, и спросят с нас за эту войну по полному счёту. Русский предлагает нам единственную дверь, через которую можно выйти не побеждёнными. Дверь узкая и, может быть, с подвохом. Но других дверей нет вовсе.

Дуче долго молчал, глядя на карту.

— Есть ещё одна забота, — сказал он наконец, и голос его сделался глуше. — Немец.

И вот тут они подошли к тому, о чём оба до сих пор говорить избегали.

Потому что выйти из войны на словах легко, а на деле итальянская земля была полна немцев. Дивизии Кессельринга стояли на севере и в центре, координационный штаб сидел в самом Риме, немецкие гарнизоны держали порты, аэродромы, узлы дорог, под видом союзной помощи, а на деле держа страну за горло на тот самый случай, если союзник вздумает соскочить. Немец был не дурак. Немец помнил, что бывает с коалициями, когда одна из сторон чует конец, и держал Италию не только договором, но и штыком, воткнутым ей между лопаток.