— В том-то и хитрость, — сказал Волков, и в голосе его было мрачное, почти восхищённое уважение к чужому ловкому ходу. — Не война. Читай ниже, там сказано, как это названо. «Добровольческий корпус». Не армия Соединённых Штатов, боже упаси, Соединённые Штаты ни при чём, Соединённые Штаты нейтральны и чисты, как первый снег. А это добровольцы. Свободные граждане, что сами, по велению сердца, поехали в Европу защищать её от нас, от восточных варваров, от большевистской орды. Оружие своё, деньги свои, корабли свои, а правительство их знать не знает и ведать не ведает. Понял, солдат? Они нашли способ прислать солдат, не присылая солдат. Войти в войну, не входя в войну. Я ждал, что они повернут кран. Они повернули. Только сделали это умнее, чем я думал, и раньше.

Он взял бланк обратно, ещё раз пробежал глазами и отложил.

— Вот теперь, Александр Михайлович, всё встало на свои места. Теперь и немецкое замирение понятно, и почему немцу вдруг стало так удобно замиряться. Он не дух переводил. Он ждал вот этого. Он знал, что за его спиной встаёт заокеанская сила, и ему нужно было только одно, чтоб мы на западе притихли и не мешали ей высадиться и развернуться. Мы с ним, выходит, играли в одну игру друг против друга: я тянул замирение, чтоб усыпить его, а он тянул, чтоб усыпить меня, покуда те разгружаются в портах. И он зашёл с той стороны, какую я стерёг слабее всего. Мы с тобой боялись, что немец кинет нас через год. А обошли нас сегодня, и не немец даже, а тот, кто немцем играет.

Василевский встал. Он был бледен, но бледность эта была не от страха, а от той особой ярости, что находит на военного человека, когда сбывается худшее, чего он опасался, и когда опасаться больше нечего, а надо действовать.

— Значит, война, — сказал он.

— Значит, война, — подтвердил Волков, и в первый раз за весь разговор в углах его губ прошло что-то вроде усмешки, сухой и невесёлой. — А ты переживал, солдат, что мы замирились. Что разомлеем, что дорогу открытой оставили. Не бойся. Не разомлеем. Никакого мира не будет, мир кончился, не начавшись. Война продолжается, только теперь она другая, больше прежней, и враг у нас теперь другой, посерьёзнее немца. Так что злость свою, которую ты на меня три дня держал, прибереги. Она нам вся понадобится, вся, до капли, и очень скоро.

Он поднялся, подошёл к карте и постоял перед ней, глядя уже не на западную черту, из-за которой они спорили, а дальше, на атлантический берег, где в серых зимних гаванях выгружались с кораблей чужие, «добровольные» дивизии.

— Поднимай Антонова, — сказал он, не оборачиваясь, и голос его был будничен и твёрд, голос человека, для которого кончилось время сомнений и настало время работы. — И сам не ложись. Ночью будем считать заново — всё, с самого начала: и что у нас на западе, и что на юге, и чем прикрыть, если эти двинутся вглубь. К утру мне нужна не паника, а расклад. Иди работай, Александр Михайлович. Отдыхать будем после войны. Если доживём.

Василевский вышел, уже не тот, что входил, не сомневающийся проситель, а начальник Генштаба воюющей страны, у которого снова, как встарь, была ясная и страшная работа. А Волков остался у карты один, и смотрел на атлантический берег, и думал не о том, что война продолжилась, к этому он был готов, а о том, что мысль его, тонкая, как волос, за которую он держался все эти дни, теперь должна созреть куда быстрее, чем он рассчитывал, потому что тот, кого он ждал, вошёл в игру раньше срока, и «гиря», которую он берёг напоследок, могла понадобиться много раньше, чем он думал ещё нынче утром.

Расклад лёг на стол Сталина на третьи сутки, к вечеру. Не той ночью, когда он велел Василевскому считать заново, и не наутро после неё, а именно на третьи сутки, потому что настоящий расклад, а не отписку для успокоения, за одну ночь не делают, и оба это знали, и оттого Сталин три дня не торопил, а Василевский три дня не спал.

Папка была не толстая. Сталин давно приучил своих, что толщина доклада это первый признак того, что докладчик сам не разобрался и валит на бумагу всё подряд, надеясь, что нужное там как-нибудь да окажется. Кто понял дело, тот кладёт немного и по существу. Василевский понял: в папке было листов десять, карта и к ней сухая, как флотская сводка, записка, где всякая строка стоила часа работы, а иная и вовсе суток.

Сталин читал сидя, не торопясь, отставив недопитый стакан чаю, уже холодного, и по мере чтения на лице его не было ничего, кроме той сосредоточенности, с какой он читал всё важное: не удивления, не досады, не одобрения, только одной работы. Василевский стоял. Садиться он не стал, хотя Сталин кивнул было на кресло; стоял у края стола, заложив руки за спину, и смотрел мимо Хозяина, в тёмное окно, за которым лежала мартовская Москва, ещё зимняя сверху, снежная, но уже с той тяжёлой сыростью в воздухе, что предвещает скорую распутицу, и понимал: распутица эта ляжет и там, на западе, на дорогах, по которым скоро пойдут, и это плохо, и с этим ничего не поделаешь, а об этом тоже сказано в записке, в самом конце, отдельной строкой.

Сталин дочитал, положил ладонь на карту, будто придавил её, чтоб не улетела, и поднял глаза.

— Ну, — сказал он. — Докладывай на словах. Бумагу я прочёл, а теперь ты мне скажи её своими, живыми, как сам понимаешь. Бумага — она для истории, а мне сейчас надо по правде, не для истории. Что у нас есть на западе?

Василевский отвёл взгляд от окна.

— На западе, товарищ Сталин, у нас есть черта, — сказал он. — Та самая, по войскам, о которой мы с вами и спорили. Стоим на ней крепко, окопались, зарылись, за месяц тишины успели укрепиться так, что немцу нас с неё не сбить малой кровью. Это хорошо. Это то, что вы и хотели, — стоять и не лезть.

— Хотел, — сказал Сталин. — Было дело, хотел. А теперь?

— А теперь, товарищ Сталин, эта черта из хорошей стала плохой. За одну ночь. С тех пор как во французских портах начали высаживаться те, заокеанские. — Василевский подошёл к карте, тронул пальцем западный её край, где синело море и где мелким шрифтом стояли чужие названия. — Пока мы стоим тут, на нашей черте, окопавшись, между нами и немцем лежит она — Польша, пустое пространство, ничьё, немцем занятое, но немцем же и брошенное, считай, наполовину: у него сил нет держать её плотно, всё съел юг и всё съел запад. Оно бы и ладно, пусть лежит, как вы и рассудили. Да только теперь на это пустое место смотрим не мы одни. Теперь на него смотрит ещё и тот, кто разгружается в Шербуре да в Бресте. И вот тут, товарищ Сталин, вся загвоздка.

— Договаривай, — сказал Сталин, хотя уже понял; но он любил, чтобы человек договаривал сам, до конца, своей головой, а не глотал вывод, подсказанный чужой.

— А то и договаривать, — сказал Василевский, — что пустое место посреди войны недолго остаётся пустым. Его займут. Не мы — так немец соберётся с духом и заткнёт им дыру. Не немец — так те, что во Франции, дойдут однажды и до Польши, тем или иным манером, под тем или иным флагом. И тогда, товарищ Сталин, мы получим у себя под самым боком, у нашей старой границы, не слабого выдохшегося немца, которого мы бьём который год и знаем как облупленного, а свежую, сытую, непочатую силу, которая войдёт в Европу нашими же руками не воёванная и встанет там хозяйкой. Мы, выходит, весь этот год кровь лили, чтоб расчистить дорогу тому, кто придёт на готовое.

Он замолчал, и в кабинете стало тихо, только за стеной, в приёмной, звякнул телефон и тут же смолк, перехваченный.

— Вот, — сказал Сталин негромко. — Вот ты и дошёл сам, солдат, до того, что я тебе третьего дня говорил, а ты не хотел слушать. Помнишь? Ты боялся, что немец нас кинет. А я тебе про кого толковал?

— Про того, кто за немцем, — сказал Василевский.

— Про того, кто за немцем. И вот он вышел из-за немецкой спины и стал на французском берегу во весь рост. И покуда он там разгружается да обустраивается, у нас с тобой есть немного времени — не знаю сколько, может, месяцы, может, того меньше, — покуда он не готов, покуда он ещё возится с тылами да со складами, как всякий, кто высадился на чужой берег и ещё не оперился. И в это время, в эту щель, нам надо успеть сделать одну вещь. — Сталин встал, обошёл стол, встал рядом с Василевским у карты. — Взять то пустое место. Польшу. Пока её не взял никто другой.