— Товарищ майор, — тихо сказал сзади Гнатюк, снайпер, который за всю дорогу двух слов не сказал. — А где ж они?

— Кто?

— Да которые тут… — Гнатюк повёл стволом вдоль галерей. — Работали ж тыщи. Немцы говорили — тыщи. Куда тыщи-то делись?

И вот на это Майоров ответить не мог, а капитан наверху — не захотел, отвёл глаза. Про это они узнали позже и не от него, и когда узнали, даже Гуляев, у которого совести было немного, притих на весь вечер. Но это позже. А сейчас Майоров только сказал:

— Ушли, — и сам услышал, как глухо это прозвучало под горой. — Пошли и мы. Тут нам делать нечего, тут всё уже наше. Наше — да не то.

Липский вскинулся:

— Как не то? Товарищ майор, да тут работы на год! Это ж…

— Это железо, — сказал Майоров, и сказал жёстче, чем хотел, потому что уже понял главное и оно ему не нравилось. — Железо никуда не денется, его вон солдатики постерегут. Железо мы взяли. А кто это железо придумал — где?

Инженер осёкся. Поправил очки. И тихо, будто до него только сейчас дошло, сказал:

— Ушли.

— Вот и я про то.

Немца нашёл Гуляев — как всегда, там, где не искали.

Пока группа обшаривала конторские помещения в боковой галерее — Липский рылся в том, что осталось от чертёжных, выгребая уцелевшие бумажки с жадностью голодного, — Гуляев, которому бумажки были неинтересны, пошёл бродить сам по себе и вернулся, ведя перед собой человека. Человек был немолодой, серый лицом, в штатском пальто поверх какой-то полосатой хламиды, и шёл, оступаясь, будто ноги его держали через силу.

— Вот, — сказал Гуляев, подталкивая. — В нужнике сидел, схоронился. Наш, вроде. То есть не наш, а из этих, из подневольных. Который тут работал.

Майоров глянул и понял: не немец. Немцы так не выглядели даже в сорок пятом. Этот был обтянут кожей по костям, руки в язвах, и в глазах стояло то, чего Майоров навидался в освобождённых лагерях и от чего у него до сих пор сводило скулы, — не страх даже, а привычка к смерти, ставшая ровнее страха.

— Липский, — позвал он. — Ты по-ихнему как?

— Немного, — отозвался инженер. — По-немецки читаю, говорю хуже.

— Спроси, кто он. И не пугай.

Липский заговорил, мягко, медленно подбирая слова. Человек сперва только моргал, будто не веря, что с ним говорят как с человеком, а не как со скотиной. Потом ответил — сипло, глотая, — и с каждым словом будто оживал, вспоминая, что он всё-таки живой.

— Поляк, — переводил Липский. — Из-под Кракова. Тут два года… работал на этой линии. Говорит, их тут были тысячи. Говорит… — инженер запнулся, лицо у него дёрнулось. — Говорит, кто не мог работать, того… Товарищ майор, я потом переведу это. Это не про наше дело.

— Не про наше — потом, — сказал Майоров, и голос у него сел. — Спроси про главное. Куда делись немцы. Инженеры, начальство. Те, кто эту гадость чертил, — куда?

Липский спросил. Поляк долго смотрел на него, потом на Майорова, потом заговорил, и говорил длинно, и тыкал рукой — не вверх, не в стороны, а куда-то мимо, на юг, будто видел сквозь гору.

— Говорит, увезли, — переводил инженер, и голос у него натягивался. — За сутто… за сутки до вас. Ночью. Подали составы, погрузили оборудование, что поценнее, документы, а главное — людей. Немецких. Инженеров, конструкторов, всех, кто в белых халатах. Их берегли пуще ракет. Их грузили в первую очередь, отдельно, под особой охраной — не солдаты вермахта, а другие, тихие, в штатском. Тайная полиция.

— Куда? — спросил Майоров. — Пусть скажет — куда.

Поляк, услышав вопрос ещё до перевода, закивал и сказал одно слово, и это слово Майоров понял без Липского.

— Süden, — сказал поляк. — На юг. В горы.

— На юг, — повторил Майоров. — В горы. Час от часу не легче. — Он повернулся к своим. — Ну вот, орлы. Приехали к шапочному разбору. Гнездо-то тёплое, а птички улетели.

— Далеко улетели? — спросил Пшеничный.

— А это, — сказал Майоров, — нам теперь и предстоит выяснить. Липский, спроси его — много увезли? Кого именно? Имена слышал?

Инженер спросил, и поляк, оживившись, — видно, ему важно было, чтоб это кому-то пригодилось, чтоб два его года под горой хоть чем-то отплатились, — заговорил быстро, и Липский едва успевал.

— Много. Несколько сотен. Самых главных. Он не всех знает, он же внизу был, но одно имя слышал часто, его при погрузке поминали, начальство между собой… — Липский вдруг замолчал и посмотрел на Майорова как-то по-новому, серьёзно. — Товарищ майор. Он говорит, там был человек, которого все боялись даже больше, чем обычных полицейских чинов. Который всем этим распоряжался — и эвакуацией, и… и всем прочим, что тут делалось. Генерал полиции, из самых главных, из тех, что при новой власти в Берлине держат в руках всю тайную часть. По фамилии, говорит, что-то вроде «Каммлер».

— Каммлер, — повторил Майоров, пробуя слово на вкус. Оно ему не понравилось — тяжёлое, с железным призвуком. — Знакомое тебе?

— Нет, — сказал Липский. — Но если он распоряжался и стройкой, и вывозом… Товарищ майор, такие люди своё добро не бросают. Он повёз их не сдаваться. Он повёз их — прятать. И торговать.

Майоров помолчал. Гора давила сверху, ровно и тяжело, и где-то в глубине её всё тянуло и тянуло сквознячком заброшенной вентиляции — гора дышала пустотой.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Кузьмин, разворачивай станцию. Мне нужна связь со штабом, срочно, вне очереди. Доложу — и пусть решают наверху, но, чую, решать будут одно: догонять. Липский, забирай, что успел, и особо — всё, где есть куда, откуда, какими дорогами. Гуляев — этого поляка накормить, обиходить, он нам ещё пригодится, он единственный, кто своими глазами видел, как их грузили. Остальные — грузимся. Ночевать в этой могиле я не намерен.

— А юг большой, товарищ майор, — заметил Пшеничный, вставая. — Где ж их там ловить?

— Там же, где ловят всех, кто удирает с полными руками, — сказал Майоров. — На узкой дороге, Пшеничный. Кто много уносит, тот далеко не убежит. Догоним.

Он сказал это уверенно, потому что командиру положено говорить уверенно, а сам, выходя из горы на свет, на рыжие тюрингские поля, думал совсем другое: что юг и вправду велик, что суток форы — это очень много, что за этими инженерами наверняка охотится не одна их группа, и что где-то там, в горах, сидит генерал с железным именем, который своё добро прятать умеет, а отдавать не привык.

Снаружи смеркалось. Гора за спиной темнела на закатном небе тяжёлым горбом — теперь уже пустая, выпотрошенная, отдавшая всё, кроме железа, которое ничего не значило без ушедших людей.

— Скорлупа, — сказал вдруг Липский, обернувшись на неё.

— Чего? — не понял Майоров.

— Гора, говорю. Скорлупа. Птенца вывели, взяли, а нам — скорлупу. — Инженер невесело усмехнулся, впервые за весь день. — Пустую.

— Ну, — сказал Майоров, залезая в машину, — значит, пойдём за птенцом. Тарасенко, заводи. На юг.

Мотор чихнул, схватился, и две пыльные машины покатили прочь от горы — туда, где за рыжими полями синели, копились у края земли далёкие, ещё чужие, ещё непонятные горы. Там, в этих горах, их уже ждали. Только они пока об этом не знали — ни те, кто ждал, ни те, кто ехал.

Юг начался незаметно, как начинается всякая беда, — сперва поля пошли под уклон, потом уклон стал холмами, потом холмы сдвинулись, потемнели лесом, и однажды к вечеру Майоров, задремавший было в трясущейся машине, открыл глаза и увидел впереди, за лобовым стеклом, горы. Настоящие. Не тюрингский добродушный горб, а стену — сизую, зубчатую, с белым по верхам, встающую поперёк всей земли, будто кто провёл черту: досюда одно, а дальше другое.

— Приехали к красоте, товарищ майор, — сказал Тарасенко, не отрывая рук от баранки. — Швейцария почти.

— Швейцария, — проворчал Майоров. — В этой Швейцарии наш птенчик и залёг. Вот что мне в ней не нравится.

След они вели третий день, и вели не по картам — карты тут врали или кончались, — а по тому единственному, чем только и можно вести отступающего: по мусору, который он за собой роняет. А ронял отступающий немец много. Дорога на юг была замусорена войной, как берег после отлива: брошенные грузовики с распахнутыми капотами, из которых уже повытаскивали, что могли, местные; сожжённые на обочине штабные машины; чемоданы, лопнувшие, вывалившие наружу чьё-то бельё, письма, фотографии в рамках; и люди, люди — бредущие в обе стороны, серые, безразличные, потерявшие уже способность удивляться чему бы то ни было, хоть русскому майору на трофейной машине.