— Знаю, что не с руки, — сказал Северцев, разглядывая дом в бинокль. — Но если оставить его так, вся улица встанет, а нам через эту улицу ещё полку идти. Бить будем не по дому целиком, а по верхним этажам, где корректировщик, и по подъезду, где пулемёт, — точечно, одним-двумя выстрелами на цель, не залпом.

Расчёт, выдвинутый на прямую наводку под прикрытием разбитого грузовика, работал почти час, выцеливая каждую точку по отдельности, пока не заставил замолчать сперва миномётного корректировщика на крыше, а потом и пулемёт в подъезде, и когда пехота наконец ворвалась внутрь, оказалось, что в подвале дома действительно прятались жильцы: десятка два измученных, оглохших от канонады людей, что вышли на свет щурясь, не веря ещё, что осада кончилась. Северцев, узнав об этом от связного, ничего не сказал, только кивнул, но про себя отметил, что расчёт его оказался верным, а верным быть в такой войне удавалось не всегда, и цена ошибки здесь считалась не только своими жизнями, но и чужими, теми, кого ты пришёл защищать.

С каждым днём линия соприкосновения смещалась всё глубже, и на исходе третьего дня, когда передовые группы Северцева вышли к набережной Вислы, произошло то, ради чего, в сущности, и был затеян весь этот стремительный, кровавый бросок через полстраны.

С противоположного, ещё не взятого немцем окончательно берега, из района, что несколько дней держался силами самих восставших, донёсся условный сигнал: вспышки света, повторяющиеся определённым порядком. И Северцев, наблюдавший за рекой в бинокль, впервые за много дней позволил себе то чувство, которое не решался называть раньше времени.

— Живы, — сказал он. — Держатся, старшина. Смотри.

Переправа под огнём заняла ещё сутки, страшные, кровавые сутки, в которых Северцев потерял больше людей, чем за всю городскую войну до того. Но к вечеру следующего дня первые группы штурмующей пехоты, а следом и часть орудий его дивизиона, переправленных на плотах и лодках под непрерывным обстрелом, соединились на западном берегу с теми, кто держал этот клочок земли своими силами вот уже которую неделю.

Человек, что вышел навстречу Северцеву из полуразрушенного здания на набережной, был немолод, с университетской, а не солдатской выправкой, но в глазах его, усталых, воспалённых от бессонных недель, было то же самое, что Северцев видел уже не раз за этот долгий поход: упрямая, выстраданная твёрдость людей, что дождались своего часа и не собирались его упускать.

— Профессор Коваль, — представился он, не по-военному, но твёрдо пожав руку Северцеву. — Мы держали этот берег девять дней. Думали уже, не дождёмся.

— Дождались, — сказал Северцев, и в этом коротком слове, произнесённом хрипло, было больше, чем во всякой длинной речи, потому что оба они, встретившиеся посреди разрушенного города, знали цену этому единственному слову лучше, чем кто бы то ни было.

— Не все дождались, — сказал Коваль тихо, и Северцев, поглядев на него, понял, что за этими словами стоит счёт, который этот человек будет нести в себе до конца своих дней, так же как сам Северцев нёс в себе счёт своих потерь за весь этот долгий, страшный путь от старой границы до этого разрушенного берега.

Они не стали продолжать разговор о цене: оба понимали, что для такого разговора ещё будет время, а сейчас было дело. И Коваль, оправившись, коротко доложил обстановку: где ещё держится немец, где расставлены его последние узлы сопротивления, какие дома заминированы, какие улицы простреливаются насквозь. Северцев слушал, сверяя с картой, и удивлялся про себя точности этих сведений, что могли быть добыты только долгим, кропотливым наблюдением людей, знавших свой город лучше всякой немецкой оккупационной администрации.

Последние дни боёв за город были, пожалуй, самыми тяжёлыми за весь этот долгий путь. Немец, зажатый с двух сторон, дрался с отчаянием людей, которым уже нечего терять, и Северцев, ведя свой поредевший дивизион от квартала к кварталу вместе с уцелевшими группами варшавского подполья, что теперь дрались бок о бок с регулярными частями, не раз ловил себя на мысли, что не помнит за всю войну боёв тяжелее этих. Но с каждым отбитым кварталом, с каждым сожжённым немецким узлом сопротивления город становился всё более их, всё менее вражеским, и это чувство, медленное, выстраданное, стоило любой усталости.

На четвёртый день после переправы пал последний крупный узел немецкой обороны в центре города, и к вечеру того же дня Северцев, стоя на разбитой снарядами площади среди развалин, каких он навидался уже немало за эту войну, но ни разу ещё в таком масштабе, впервые за все эти долгие дни городских боёв позволил себе остановиться и просто стоять, ничего не делая, слушая, как затихает вдалеке последняя, уже не такая частая стрельба.

— Взяли, — сказал Кузьменко, подошедший и вставший рядом. — Взяли город, товарищ капитан.

— Взяли, — сказал Северцев. — Дорого взяли, старшина. Дороже всего, что было до этого.

Он поглядел на площадь, на разбитые дома вокруг, на редких уже, но появляющихся из подвалов и укрытий жителей, что выходили посмотреть на то, чем кончилась эта долгая, страшная осада их города. И представил: где-то там, далеко на востоке, в Москве, наверное, уже читают донесение о взятии Варшавы, и что для тех, кто это донесение прочтёт, город этот останется строчкой в сводке, названием на карте. А для него, Северцева, и для всех, кто прошёл этот путь вместе с ним, и для тех, кто держал этот город изнутри все эти недели, он навсегда останется чем-то другим, тем, что не умещается ни в какую сводку.

— Что дальше, товарищ капитан? — спросил Кузьменко.

— Дальше на запад, — сказал Северцев. — Немец от нас теперь никуда не денется, старшина, но и мы от него никуда не денемся, покуда не дойдём до конца. А конец этот, чувствую, ещё не близко.

Он в последний раз оглядел разбитую площадь, освобождённую ценой, которую ещё предстояло по-настоящему осознать, и отдал команду дивизиону готовиться к дальнейшему маршу, потому что война, взявшая этот город такой дорогой ценой, продолжалась дальше, к границам, что лежали ещё западнее, к тому, ради чего, в конечном счёте, и был затеян весь этот долгий, кровавый путь от старой границы через всю Польшу.

Донесение, что легло на стол генерал-полковника Дитля тем утром, было настолько нелепым по существу, что он в первую минуту решил, будто штаб перепутал сводки. Но полковник Хёфер, доложивший его лично, стоял с таким лицом, что нелепость эта на глазах превращалась в нечто куда более страшное, чем обычная штабная путаница.

— Повторите, — сказал Дитль.

— Части заокеанского корпуса, что стоял в резерве у нас за спиной во Франции, — сказал Хёфер медленно, будто и сам ещё не до конца верил собственным словам, — этой ночью выдвинулись к позициям нашего гарнизона на западном берегу и потребовали сдать оружие и очистить укрепления. Без объявления войны, без ультиматума, без единого предупреждающего слова. Просто пришли и потребовали.

— Потребовали сдать оружие, — повторил Дитль, и в голосе его была та особая, ледяная пустота, с какой опытный солдат встречает известие, разом переворачивающее всё, во что он верил последние месяцы. — Наш союзник, тот самый, что должен был помогать нам против русских, требует, чтобы наши войска сдали ему оружие.

— Так точно, господин генерал-полковник. Гарнизон, разумеется, отказался, и завязалась перестрелка. Пока перестрелка, не полноценный бой, но с обеих сторон уже есть потери.

Дитль подошёл к карте, к той самой, где он неделями отмечал линии обороны против русских, и впервые за много месяцев ощутил то, чего не позволял себе испытывать даже в самые тяжёлые дни отступления от Вислы: растерянность, настоящую, не показную растерянность человека, у которого из-под ног внезапно ушла почва, которую он полагал твёрдой.

Донесения продолжали поступать весь день, одно тревожнее другого. К полудню выяснилось, что перестрелка на западном берегу — не единственный очаг: тот же корпус занял без боя два аэродрома, до того считавшихся немецкими тыловыми объектами, и там же интернировал персонал, объявив его временно задержанным до выяснения обстоятельств. К вечеру пришла весть с третьего участка: заокеанские части выдвинулись к крупному топливному складу, снабжавшему всю группировку на этом направлении, и потребовали передать его под совместный контроль. Немецкий комендант отказался, и заокеанцы начали окружение склада, будто готовясь брать его силой.