— Понял, товарищ Сталин.

— И ещё, — сказал Сталин, когда Антонов уже взялся за карту, чтобы унести. — Ты мне только что цифры назвал, тяжёлые цифры, а сам не спросил, стоило ли оно того. Не спросил — и правильно сделал, потому что ответ ты и сам знаешь. Но я тебе всё равно скажу, чтоб ты его не забывал в трудную минуту, если такая ещё будет. Стоило. Всякий раз, когда встаёт вопрос, брать реку или не брать, — стоило, если река ведёт туда, куда всё равно идти. А эта ведёт.

Антонов кивнул, свернул карту под мышку и вышел, а Сталин остался один, глядя на сводку, на те самые цифры, что три дня назад существовали только в его расчётах, а теперь стали живыми людьми, оставшимися на берегу или ушедшими под воду. Он не позволял себе задерживаться на этом дольше, чем требовалось для дела: задержишься, и работа встанет, а работа стоять не могла. Но и не позволял себе забыть их вовсе, и потому всякую такую сводку читал дважды: один раз как военачальник, второй раз как человек, который эту цену назначил.

За долгие годы этой войны он выучился одному счёту, которому не учат ни в одной военной академии: счёту, где по одну сторону лежит то, что потеряно сегодня, а по другую то, что не потеряется завтра, если сегодня заплатить сполна. Иные считали иначе, берегли каждую цифру так, будто её можно было не тратить вовсе, и от этой бережливости теряли потом вдесятеро больше, растягивая войну на лишний год, на лишние сотни тысяч. А он знал, что война не прощает такой бережливости, что она требует платить вперёд, разом, чтобы не платить после, дольше и страшнее. Это знание досталось ему не даром, оно стоило многих бессонных ночей вроде этой, и оно же теперь позволяло ему сидеть над сводкой с Вислы спокойно, не отводя глаз. Он отложил бумагу, придвинул новую, чистую, и стал писать распоряжение по второй переправе. Впереди было ещё семь дней до срока, который сам же и назначил.

Через неделю после Вислы дивизион Северцева уткнулся в оборону, какой не встречал ещё за всю войну, и первые же сутки этой новой войны показали ему, что лёгкий, стремительный май остался позади.

Началось с малого: с того, что пехота, третий день продвигавшаяся почти без сопротивления, вдруг застряла перед безымянной высоткой, каких на карте было десятки, и застряла не на час, а на весь день, потеряв людей больше, чем за все предыдущие три дня наступления вместе взятые. Северцев, вызванный на подмогу, развернул орудия и с первых же минут понял: это не тот немец, что бежал от него в начале мая.

— Товарищ капитан, тут не разъезд стоял, тут дивизия окопалась, — доложил разведчик, приползший с передовой в исцарапанной, мокрой от пота гимнастёрке. — Три линии траншей, доты бетонные, минные поля перед каждой линией, и всё пристреляно так, что не подступиться.

Северцев поглядел в бинокль на высотку, ничем не примечательную с виду, и не увидел ничего, что подтверждало бы слова разведчика, и это само по себе было хуже всего. Хорошо укрытая оборона не показывает себя раньше времени.

— Огонь по площадям? — спросил Кузьменко, стоявший рядом.

— По площадям — снаряды на ветер, — сказал Северцев. — Тут работать надо точно, по каждой точке отдельно, а для этого сперва надо эти точки найти. Дай сигнал наблюдателям, пусть засекают вспышки, будем бить по огню, не по угадке.

Первый день ушёл на то, чтобы вскрыть немецкую оборону хотя бы наполовину: методично, дот за дотом, накрывая то, что удавалось засечь, и подставляясь под то, что засечь не удавалось. К вечеру дивизион потерял два орудия и семь человек, и высотка так и осталась немецкой.

— Не сдвинулись, — сказал Кузьменко устало, когда стемнело и стрельба поутихла. — Первый раз за весь май не сдвинулись, товарищ капитан.

— Первый раз, — согласился Северцев. — И, боюсь, не последний. Помнишь, я тебе в первый день говорил: пока немец не опомнился, легко идём, а как опомнится — труднее будет. Вот он и опомнился.

На следующее утро пришёл приказ из штаба полка, короткий и сухой: атаку высотки не повторять, обходить с флангов, беречь людей, потому что впереди, судя по всем данным, была не одна такая высотка, а целая цепь укреплённых рубежей, эшелонированных в глубину. Немец, видно, успел за минувшие недели построить не заслон, а настоящую полосу обороны, рубеж за рубежом, и брать её в лоб означало платить за каждую версту той же кровью, что заплатили за первую высотку.

Северцев, выслушав приказ, только покачал головой.

— Умно строит, — сказал он вслух, ни к кому в особенности не обращаясь. — Значит, у немца там тоже кто-то не дурак сидит. Понял, что отступать больше некуда, вот и вгрызся в землю всерьёз.

Следующие дни превратились в ту самую тяжёлую, кровавую, метр за метром работу, которую Северцев предвидел ещё в первый вечер наступления. Дивизион перебрасывали с участка на участок, где обозначался слабый проблеск в немецкой обороне: брали одну высотку, чтобы упереться в следующую, брали одну линию траншей, чтобы за ней открылась вторая, такая же основательная. Немец не бежал больше, немец дрался за каждый метр, контратаковал грамотно, минировал всё, что мог заминировать, и отходил только тогда, когда позиция становилась совсем невозможной для обороны. Но и тогда отходил организованно, огрызаясь, а не бросая технику и оружие, как бросал в первые дни мая.

— Разное войско воюет, — сказал как-то Кузьменко, когда дивизион в очередной раз перегруппировывался под вечер после тяжёлого дня. — В начале мая одно было, а теперь другое, будто подменили.

— Не подменили, — сказал Северцев. — Опомнились. Тогда, в мае, они не ждали удара, растерялись, побежали. А теперь ждут, знают, что мы идём, и подготовились. Это, старшина, самое трудное в нашем деле: не первый удар, который всегда застаёт врасплох, а второй, третий, когда враг уже понял, с кем имеет дело, и научился обороняться.

Пленный, взятый на одном из рубежей, молодой, испуганный, но державшийся с той дисциплинированной прямотой, которую в него вбили годами муштры, на коротком допросе подтвердил то, что Северцев и без него уже понял по характеру обороны.

— Приказ фронтового командования, — сказал переводчик, выслушав пленного. — Держать каждый рубеж до последнего, отход только с личного разрешения командующего. Говорит, у них теперь целая система таких рубежей, готовили спешно, но по всем правилам, минные поля, доты, всё как положено. И ещё говорит, что за оставленный неповреждённым мост командира отдают под трибунал, поэтому они теперь всё минируют заранее, не дожидаясь отхода.

Северцев выслушал перевод и невесело усмехнулся.

— Вот и весь секрет, — сказал он Кузьменко. — Кто-то у них там наверху приказал стоять насмерть и не разбрасываться мостами. Оттого и стоят, оттого и мосты нам больше не достаются целыми, как тот, что взяло подполье, о котором ты слыхал.

— Слыхал, — сказал Кузьменко. — Подполье там мост взяло, говорят, раньше наших подошло.

— Раньше и взяло, — подтвердил Северцев. — А теперь так просто не возьмут, немец учёный. Каждый мост уже заминирован загодя, только кнопку нажать останется. Значит, нам с тобой, старшина, попроще способа искать: либо обходить, либо самим разминировать под огнём, а это работа не для гаубичного дивизиона, это уже сапёрам достанется, дай бог им здоровья.

Подтверждение этому пришло на третий день, когда дивизион, поддерживая пехоту на очередном безымянном рубеже, попал под контратаку, каких Северцев не видел с самого первого дня наступления. Немец ударил не наспех собранными резервами, а свежей, полнокровной частью, с танками, с приданной артиллерией, и ударил расчётливо, туда, где полоса, которую держал дивизион, была растянута тоньше всего.

— Танки, товарищ капитан! — крикнул наблюдатель, не отрываясь от стереотрубы. — Десятка полтора, идут по лощине, за ними пехота на бронетранспортёрах!

Северцев быстро прикинул дистанцию, отдал команду перенести огонь на лощину, и дивизион ударил по танковой колонне беглым, стараясь не дать ей развернуться в боевой порядок раньше времени. Два передних танка встали, окутавшись дымом, но остальные шли дальше, рассредоточиваясь, и снаряды гаубиц, не приспособленных для стрельбы прямой наводкой по подвижной цели, ложились то с недолётом, то с перелётом, выигрывая только время, а не бой.