— Это уже не отдельные инциденты, господин генерал-полковник, — сказал Хёфер, разложив на столе донесения одно за другим. — Это спланированная операция. Аэродромы, склады, узлы связи — они бьют по тому, без чего мы не можем воевать, не трогая пока живую силу впрямую. Хотят обескровить нас, не вступая в открытое сражение, если получится обойтись без него.

— Получится, — сказал Дитль мрачно. — Мы для открытого сражения с ними сейчас не годимся, у нас на два фронта сил нет и не будет. Придётся отдавать то, что просят, лишь бы не ввязываться в драку сразу с двумя.

— Когда я докладывал вам о своих опасениях насчёт этого корпуса, — сказал Хёфер осторожно, — вы сказали, что союзника не выбирают, что раз Берлин принял решение принять их помощь, наше дело исполнять, а не сомневаться.

— Говорил, — сказал Дитль сухо. — И был неправ, Хёфер, хотя признавать это сейчас, когда уже поздно, — удовольствие небольшое. Мы впустили в свой дом гостя, не спросив, зачем он пришёл, и вот он показывает нам, зачем.

Он отошёл от карты и заговорил тише, будто в мыслях уже примерял то, что придётся докладывать в Берлин, и заранее знал, как мало найдётся там желающих слышать эту правду.

— Свяжитесь со штабом группы армий на западе, немедленно, — сказал он. — Пусть подтвердят или опровергнут. Если подтвердится — а я, Хёфер, боюсь, что подтвердится, — тогда нам нужно решать не только восточный вопрос, а сразу два фронта, и с этой минуты у меня нет ни одного лишнего батальона, которого хватило бы на оба разом.

В Москве весть об этом дошла до Сталина на исходе того же дня, коротким, ещё не до конца проверенным донесением, но уже с той степенью достоверности, что не оставляла места сомнениям: два независимых источника, один через шведский канал, другой через немецкую линию связи, перехваченную и расшифрованную, сходились в главном — заокеанский корпус во Франции начал боевые действия против немецких частей.

Сталин прочёл донесение один раз, потом второй, медленнее, и когда поднял глаза на Антонова, стоявшего напротив, в лице его не было ни торжества, ни удивления, а было то ровное, тяжёлое спокойствие человека, увидевшего наконец подтверждение мысли, которую он нёс в себе месяцами.

— Началось, — сказал он.

— Началось, товарищ Сталин, — подтвердил Антонов. — Пока перестрелки, не полноценная война, но, судя по донесениям, дело идёт именно к ней. Немец в растерянности, перебрасывает часть сил с нашего фронта на запад, спешно, не дожидаясь приказов сверху.

— Перебрасывает, — повторил Сталин, и по губам его прошла та самая мрачная, невесёлая тень, какой он отмечал чужую слепоту, оказавшуюся дороже всякой хитрости. — Вот и славно. Пусть перебрасывает. Каждый батальон, что немец снимет с нашего фронта на защиту от своего же вчерашнего друга, — это батальон, которого не будет против нас в Польше.

Он подошёл к окну, постоял, глядя на вечернюю, обычную московскую улицу, и заговорил, не оборачиваясь, тем задумчивым голосом, каким говорил редко и только тогда, когда позволял себе оглянуться назад, на пройденный путь мысли.

— Помнишь, Алексей Иннокентьевич, ещё зимой, в начале всего этого, я говорил: заокеанский войск не пришлёт, но кран повернёт, соберёт против нас Европу под разговоры о защите всякой цивилизации. Я тогда думал, что кран этот повернётся против нас с тобой напрямую. Ошибся в направлении, не в сути. Кран повернулся, только не туда, куда я поначалу боялся, а туда, куда было выгоднее его хозяину. Оказалось, выгоднее ударить не по нам, а по немцу, которого проще брать, пока он ещё стоит, обескровленный войной с востока, и не ждёт удара с той стороны, откуда ждал только помощи.

— Значит, вы предвидели это с самого начала? — спросил Антонов.

— Предвидел не форму, а суть, — сказал Сталин. — Форму никто не предвидит точно, форма всегда берёт хитрее, чем воображение. Я думал, они будут ждать, пока мы с немцем оба не выдохнемся, и тогда придут на готовое. А они, оказывается, умнее и жаднее, чем я в них закладывал: решили не ждать взаимного истощения, а подтолкнуть его сами, ударив по слабейшему из двух прямо сейчас, пока слабейший ещё дышит и есть с чего брать трофеи.

Он вернулся от окна, сел, и в этом движении была уже не задумчивость, а прежняя, деловая собранность человека, для которого философские рассуждения — роскошь на пять минут, а не образ жизни.

— Что это значит для нас с тобой практически, Алексей Иннокентьевич? Это значит, что доска, за которой мы играли, только что перевернулась, и играть дальше придётся по новым правилам. Пока немец занят на западе, нам нужно взять от Польши всё, что мы наметили, и взять быстро, потому что окно это, — он показал ладонью узкий промежуток, — не будет открыто долго. Либо немец справится с новым врагом и вернёт себе развязанные руки против нас, либо не справится, и тогда на месте старой Германии возникнет нечто новое, с новыми хозяевами, куда более сильными и куда менее известными нам, чем немец, воевать против которого мы научились за эти годы.

— А если не справится совсем? — спросил Антонов. — Если немец рухнет разом, под двумя ударами сразу?

Сталин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда, Алексей Иннокентьевич, у наших с тобой границ появится новый сосед, куда сильнее прежнего, свежий, не измотанный войной, с армией, что мы толком не знаем, и с намерениями, которые нам ещё предстоит разгадывать. И вот тогда вся эта польская операция, весь этот долгий, кровавый путь, что мы прошли, окажется не завершением войны, а только её первой половиной. Вторая половина, боюсь, будет труднее первой, потому что первую мы вели против врага понятного, а вторую придётся вести против того, чьих карт мы пока толком не видели.

Он замолчал, глядя на карту, где линия фронта в Польше медленно, но неуклонно ползла на запад, и Антонов, стоявший напротив, впервые за долгие месяцы совместной работы увидел на лице Хозяина не привычную уверенность человека, знающего наперёд, чем кончится дело, а нечто похожее на то же самое, что чувствовал сейчас, в тысяче вёрст западнее, растерянный, обманутый немецкий генерал над своей картой: понимание, что впереди лежит не конец пути, а его новое, куда более неясное продолжение.

— Готовь доклад по темпам продвижения, — сказал наконец Сталин, отворачиваясь от карты. — Мне нужны цифры к утру: сколько ещё до полного взятия страны, при каком напряжении сил, и что мы можем выжать сверх обычного, если понадобится спешить сильнее, чем спешили до сих пор. Окно открылось, Алексей Иннокентьевич. Нам грех его не использовать, покуда оно открыто.

К немецкой границе дивизион Северцева вышел на исходе долгого, изнурительного месяца, прошедшего после падения Варшавы: месяца, что вместил в себя ещё десяток безымянных городков, ещё две тяжёлые переправы через безымянные реки и ещё столько потерь, что Северцев, как ни старался, давно сбился со счёта, сколько людей он привёл на старую границу весной и сколько теперь стояло с ним у границы новой.

Немец откатывался эти последние недели уже не так, как откатывался у Вислы: не яростным сопротивлением на каждом рубеже, а тем измотанным, надрывающимся отступлением армии, что дерётся уже не за победу, а за то, чтобы утащить домой хоть что-то. И Северцев, наблюдая эту перемену, понимал её причину не хуже, чем понимал её штаб фронта: немец делил силы на два огня, восточный и западный, и с каждой неделей ему оставалось всё меньше для того из двух фронтов, что он полагал менее срочным. Пленные, каких брали теперь, тоже об этом говорили: вразнобой, обрывками, кто со страхом, кто со злостью, но все сходились в одном: что там, на западе, у них, оказывается, не просто неспокойный тыл, а самая настоящая война разгорается, и с каждой неделей, судя по слухам, всё шире.

— Вот она, товарищ капитан, — сказал Кузьменко, когда дивизион остановился на невысоком пригорке, откуда открывался вид на пограничный столб, до которого оставалось меньше версты. — Вот она, немецкая земля. Дошли.