На другой день майор пришёл снова, и вежливости в нём поубавилось. Он желал, с позволения господина полковника, лично сверить накладные с грузом по второму эшелону, просто для порядка. Второй эшелон сутки как ушёл за пределы, откуда его уже не вернёшь. Ферранте ответил, что второй эшелон уже отправлен по графику и сверять теперь нечего, а накладные все в порядке и майор волен изучать их сколько угодно; сказал твёрдо, глядя в глаза, и майор так же твёрдо, глядя в глаза, ответил, что непременно так и сделает и непременно вернётся к этому завтра. Оба знали, что «завтра» — это уже не про сводку. Между ними в эту минуту не осталось ни одного непонятого слова, только форма вежливости, которую оба ещё держали, потому что снять её значило бы начать то, к чему ни тот ни другой ещё не был готов.

Полковник понял, что времени у него не завтра, а сегодня. Майор уже шёл писать донесение наверх, и вопрос был только в том, как скоро оно доползёт до тех, кто складывает такие бумаги вместе и делает выводы, и как скоро эти выводы догонят его эшелоны, уже не вопросами вежливого немца, а телеграммой на любую станцию по пути: задержать, разоружить, вернуть.

Гонка, о которой полковник не знал всего, но суть которой чуял кожей, шла теперь на дни, может, на часы. Успеть протолкнуть эшелоны за ту черту, дальше которой немецкая телеграмма их уже не достанет, покуда черта эта не захлопнулась перед последним составом. Он гнал погрузку, он врал майору, он совал коменданту станции коньяк и сигары, лишь бы тот подписал отправку не глядя, и всё поглядывал назад, на восток, откуда должна была прийти не смена, которой не будет, а беда.

В ночь, когда уходил последний эшелон, на станцию прикатил немецкий связной мотоцикл с пакетом коменданту, и Ферранте, стоя у своего вагона, видел издали, как комендант читает бумагу, как поднимает голову, как ищет глазами итальянские составы. Что было в пакете, полковник не знал, но догадаться было нетрудно: догнало. Оставалось одно: чтобы паровоз тронулся прежде, чем комендант дойдёт до конца перрона.

Он поднялся в вагон и, не садясь, встал у открытой двери.

Паровоз дёрнул, лязгнули сцепки, состав пошёл, сперва медленно, толчками, потом ровнее, набирая ход, на запад, прочь от чужого фронта, на котором Италия оставила слишком много своих и на который теперь не вернётся. Ферранте смотрел назад, на уплывающий перрон, где комендант с пакетом в руке что-то кричал, взмахивал рукой, звал кого-то, но состав уже шёл, и слов было не разобрать, и догонять было поздно. Немец остался на перроне, крича вслед призраку ушедшего союзника, и, кажется, только теперь, глядя на хвост последнего эшелона, начинал понимать, что призрак — это всё, что от союзника осталось.

Донесение об итальянцах легло Гальдеру на стол не первым и не отдельно, а в общей утренней папке, между сводкой о расходе горючего и жалобой интендантов на нехватку зимнего обмундирования, — и в этой-то будничности, в том, что весть о разложении целого союзного корпуса пришла подшитой к бумаге о валенках, было для Гальдера что-то более красноречивое, чем в самой вести.

Он читал медленно, дважды. Комендант узловой станции доносил, что итальянские эшелоны, значащиеся идущими на переформирование, следуют с полным боевым имуществом по литеру до самой границы; что офицеры на прямые вопросы отводят глаза; что задержать составы он не успел: ушли. Офицер связи при итальянском полку доносил примерно то же, только злее и с опозданием на сутки, потому что его донесение шло по инстанции, а инстанция, как всегда, спала. Ещё три бумаги, с разных участков, сообщали одно и то же разными словами: итальянцы снимаются. Не бегут, не бунтуют — снимаются. Тихо, по правилам, сдав позиции, отдав честь, и уходят домой, и не возвращаются.

Гальдер отложил папку и снял очки.

Он не почувствовал ни гнева, ни даже особого удивления, только ту тяжёлую, ровную усталость, которая давно уже заменила ему все прочие чувства и которую он про себя называл трезвостью. Он ждал этого. Не именно этого, не итальянцев именно в этот день, — но чего-то такого, какого-то первого отвалившегося куска, ждал уже давно, с той самой поры, как понял — а понял он раньше многих, ещё когда фронт покатился к Двине, — что войну эту не выиграть. Проигранная война разлагается не с головы, а с краёв, с союзников; союзник — существо чуткое, он чует поражение прежде, чем оно названо вслух, и уходит первым, покуда есть куда уйти. Итальянцы просто оказались чутче других. Умнее, если угодно.

Он встал, подошёл к большой оперативной карте, занимавшей всю стену, и долго смотрел на неё, не на восток, где стоял его фронт, держась пока по рекам, а на юг, на итальянский сапог, на синеву Средиземного моря, которую последние два года штабные писаря любовно закрашивали в союзные цвета. Теперь эту синеву предстояло перекрашивать обратно. Не потому, что её отбили: её никто не отбивал. Просто хозяин её тихо вышел из игры и унёс свою краску с собой.

Что это значило военно, Гальдер прикинул сразу, привычно, как складывают в уме колонку цифр. Итальянский флот, стерёгший южные конвои, уходит, а значит, морской подвоз в Африку и снабжение южного крыла повисают. Итальянские дивизии на востоке, сколько их там ни было, а числом всё же были, выпадают из линии, и дыры за ними придётся латать немецким мясом, которого и так нет. Само по себе ни то, ни другое не смертельно. Смертельно другое: за итальянцами потянутся прочие. Венгр, румын, всякая мелочь, что держалась в коалиции не из любви, а из расчёта, все они сейчас читают те же донесения, что и он, и делают те же выводы, и прикидывают, кто следующий успеет соскочить. Коалиция — это лёд на реке: покуда цел, по нему ходят, а как треснул в одном месте, дальше расходится сам, и удержать трещину нельзя, можно лишь стоять и смотреть, как она бежит.

Но стоять и смотреть Гальдеру было некогда: где ушли итальянцы, там в линии зияла дыра, и дыру эту надлежало закрыть сегодня, покуда русский её не нащупал. Он подозвал начальника оперативного отдела, и они склонились над картой того участка южнее Могилёва, где итальянская дивизия держала двенадцать километров второстепенного, тихого фронта, а теперь не держала ничего.

Гальдер работал быстро и точно, как работал всю жизнь, и в эти минуты в нём не было ни усталости, ни обречённости, было одно ремесло, чистое и холодное. Резервов, чтобы заткнуть двенадцать километров, не было; значит, затыкать надо не резервами, а хитростью. Он не стал растягивать соседей в нитку по всей бреши: это лишь дало бы русскому не одну слабую точку, а двенадцать. Он приказал отвести передовую линию на этом участке назад, к речке, спрямить её по хорде, отдав русскому пустое, никому не нужное поле, но зато сократив фронт на треть и высвободив тем самым батальон в резерв. Его он поставил не в линию, а в глубину, узлом, на единственной дороге, по которой русский только и мог развить прорыв. Пусть занимает поле, думал Гальдер, спокойно двигая по карте синие значки, пусть радуется двенадцати верстам болота; а как сунется дальше, к дороге, — упрётся в узел, и узел этот будет стоить ему втрое против того, что он взял даром.

Он делал это не ради победы: победы не было и не будет. Он делал это потому, что не умел иначе: даже проигрывая, проигрывать надо чисто, не даром отдавая ни человека, ни версту, за каждую беря с противника его цену. В этом одном ещё оставался смысл, когда из всего прочего смысл ушёл: в том, чтобы работа была сделана хорошо, хотя бы работа. Начальник оперативного отдела записывал распоряжения, и по лицу его видно было, что он не понимает, зачем так стараться теперь, когда всё равно всё катится под откос; а Гальдер понимал, но объяснять не стал, потому что этого не объяснишь: это либо есть в человеке, либо нет.

Через полчаса дыра была закрыта, не залатана наглухо, залатать было нечем, но обставлена так, что дорого обойдётся всякому, кто в неё полезет. Гальдер выпрямился, и вместе с этим движением к нему вернулась прежняя усталость, отступившая было на время работы. Пока он двигал значки, он был жив и молод, как в лучшие свои годы; а теперь, кончив, снова сделался тем, кем был на самом деле, — старым человеком, искусно отступающим к пропасти.