Он подошёл к карте, всё той же, испещрённой пометками последних недель, и повёл пальцем по линии фронта, застрявшей на укреплённом рубеже.

— Вот в чём вся спешка, — сказал он. — Не в том, что мы боимся немца. Немца мы дожмём, вопрос только времени и цены. Спешка в том, что доска эта, — он похлопал ладонью по карте, — может перевернуться в любой день, и я хочу, чтобы к тому дню фигуры на ней стояли так, как нужно нам, а не как получится.

Молотов встал, подошёл к карте тоже, и с минуту оба молчали, глядя на неё вместе.

— А восстания эти, — сказал Молотов, — мост, станция, — они тебе, я вижу, в этот расчёт тоже вошли.

— Вошли, — сказал Сталин. — И, признаться, вошли неожиданно для меня самого, я на них поначалу не рассчитывал вовсе, планировал одной силой, армией. А оказалось, что чем ближе фронт подходит к такому городу или узлу, тем немцу там жарче с двух сторон разом: перед ним мы, а в тылу у него свои же обиженные, что два года ждали часа. Он резервы, что нам предназначал, вынужден на такие вспышки отвлекать, а это, Вячеслав, для нас чистый выигрыш времени, и выигрыш немалый.

— Значит, темп нашего наступления теперь и от этого зависит, не только от того, сколько снарядов мы подвезём.

— От этого тоже, — согласился Сталин. — И это ещё одна причина не медлить, а, наоборот, подгонять, где можно. Чем быстрее мы идём, тем больше городов успевает подняться нам навстречу, пока фронт ещё близко и пока людям есть смысл рисковать. Остановимся мы, застрянем надолго — и та смелость, что сейчас работает на нас, начнёт остывать, потому что нет ничего глупее, чем подниматься навстречу тому, что не пришло.

Молотов отошёл от карты, снова сел, и в этом движении была та обстоятельность человека, который выслушал довод и готов теперь взвесить его целиком, не по частям.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда какое решение мне докладывать по своей линии?

— По твоей линии — молчание, — сказал Сталин. — Прежнее. Ни намёка, ни через шведов, ни через кого другого, что мы об этом корпусе знаем. Пусть американец думает, что играет втёмную, а на самом деле играет при свете, только не знает, что мы видим доску так же хорошо, как он. А по военной линии я уже распорядился: темп поднять, где только можно, не считаясь с обычной осторожностью, и восстания эти, где они случаются сами, поддерживать всем, чем можем, — быстрым подходом войск в первую очередь, потому что это самая дорогая поддержка, какую мы можем дать, и самая нужная.

— А если корпус ударит раньше, чем мы возьмём своё?

— Тогда, — сказал Сталин, и в голосе его прошла та мрачная трезвость, с какой он всегда встречал самые неприятные вопросы, — тогда мы будем брать своё уже не тихо и не по частям, а в спешке и, может статься, наперегонки. Но это будет не концом расчёта, Вячеслав, а всего лишь другим его вариантом. Я такой вариант тоже держу в уме, и он у меня тоже расписан, на случай если события пойдут быстрее, чем мы рассчитывали.

Молотов помолчал, потом коротко кивнул, тем движением, каким кончал у себя всякое обсуждённое дело.

— Тогда я пошёл, — сказал он, поднимаясь. — Своим сообщу то, что нужно, и ни словом больше.

— Иди, — сказал Сталин. — И вот что ещё, Вячеслав. Ты спросил меня давеча, не разумнее ли ждать. Сам-то ты так не думал: спросил, чтобы я сам себе ответил вслух. Знаю я этот твой приём, ты им всю жизнь пользуешься. Так вот, спасибо, что спросил. Мне это тоже нужно было — сказать вслух, а не просто держать в голове.

Молотов усмехнулся, коротко, одними уголками губ, ничего не ответил и вышел, а Сталин остался у карты один, глядя на ту самую линию фронта, что застряла на немецком рубеже, и на ту дальнюю, невидимую отсюда французскую землю, где копилась чужая сила, готовая однажды сдвинуться в неизвестную пока сторону.

Перелом начался не с большого удара, а с малого, почти случайного донесения, которое Северцев в первую минуту принял за очередную, ничего не значащую подробность фронтовой сводки: на одном из участков, там, где немец держался особенно упрямо, оборона вдруг ослабла, будто её потянули изнутри, как выдёргивают нитку из старой ткани.

— Товарищ капитан, разведка докладывает: перед нашим соседом слева немец за ночь снял часть гарнизона с переднего края, — сказал Кузьменко, только что вернувшийся от связи. — Отвели в тыл, куда-то на юго-запад. Соседи уже пробуют, не образовалась ли где щель.

— Щель, — повторил Северцев, разворачивая карту. — Снял с переднего края, посреди боя, когда каждый штык на счету. Неспроста это, старшина. Немец так просто резервы не тратит, а тут снимает с самого горячего места.

Ответ пришёл к вечеру того же дня, вместе со следующим донесением: в тылу у немца, в узловом городке верстах в тридцати за линией фронта, вспыхнуло восстание, да такое, что немецкое командование, не разбираясь, стянуло туда всё, что можно было снять с ближних участков. И один из этих участков, ослабленный, оказался тем самым, куда уже вгрызались соседи.

— Вот тебе и щель, — сказал Северцев, выслушав. — Не сами прогрызли, а нам её прогрызли. Помнишь, я тебе про мост говорил, про станцию? Вот оно, третье. Кто-то там, в тылу у немца, свою войну ведёт, а мы с этой войны прибыток снимаем.

— Дай бог им здоровья, кто бы они ни были, — сказал Кузьменко.

К утру приказ пришёл ясный: дивизиону сниматься с прежнего рубежа и выдвигаться в направлении прорыва, потому что штаб фронта, не теряя часа, бросал в образовавшуюся щель всё, что было под рукой из подвижных соединений: танковые бригады, мотопехоту, и следом за ними, чтобы держать темп артиллерийской поддержкой, гаубичные дивизионы, способные не отставать от быстрого движения.

Северцев, получив приказ, впервые за долгие недели тяжёлой, метр за метром работы почувствовал то самое ощущение, какое помнил ещё с первых дней мая: азарт стремительного, почти неудержимого движения вперёд, когда фронт не грызёшь, а катишься по нему, как вода катится в открывшийся шлюз.

— Дивизион, к маршу! — скомандовал он, и голос его был другим, чем все последние недели, — не тем усталым, рабочим голосом, каким он отдавал команды на изматывающих, безрадостных рубежах, а тем звонким, почти весёлым, каким командуют, когда впереди наконец открылось пространство для настоящего дела.

Три дня дивизион шёл почти без остановок, вслед за передовыми танковыми частями, что рвали немецкую оборону там, где она была ослаблена оттянутыми в тыл резервами, и Северцев, бивший теперь не по укреплённым дотам, а по отступающим колоннам, по узлам сопротивления, спешно сколоченным из того, что немец успевал наскрести, видел своими глазами, как темп наступления, ещё неделю назад казавшийся немыслимым, вдруг вернулся, будто и не было того страшного застоя у безымянных высоток.

Не всё, впрочем, давалось легко. На второй день марша, когда дивизион, оторвавшись от главных сил, догонял ушедшую вперёд танковую бригаду по узкой лесной дороге, разведка боем напоролась на засаду: не крупную, но злую, из тех арьергардных групп, что немец нарочно оставлял позади отступающих колонн, чтобы задержать преследователей ценой собственной гибели.

— Товарищ капитан, головной дозор обстрелян! — доложил связной, прибежавший от передовой машины. — Пулемёт и, кажется, пушка малого калибра, бьют из леска справа от дороги!

Северцев спрыгнул с машины, приник к биноклю. Дорога здесь шла узкой просекой между двух стен соснового леса, и та же теснота, что делала эту дорогу удобной для быстрого марша, теперь оборачивалась ловушкой: развернуть орудия для нормальной стрельбы было почти негде.

— Гриша, давай третье орудие вперёд, на прямую наводку, — скомандовал Северцев. — Остальные — на позицию за поворотом, будем бить через головы своих. Кузьменко, пехоту предупреди, чтоб не лезла в лоб, пусть обходит слева, там, по карте, просвет должен быть.

Бой был короткий и злой, из тех, что не оставляют места для раздумий: третье орудие, выдвинутое почти в упор, заставило замолчать немецкую пушку тремя выстрелами, а пехота, обойдя засаду через редколесье, выкурила пулемётный расчёт гранатами. К вечеру дорога была свободна, но за эти полчаса дивизион потерял ещё двоих, и Северцев, отдавая команду двигаться дальше, в который раз убедился: даже отступающий, разбитый немец не переставал быть врагом, способным огрызнуться больно в самый неожиданный момент.