Он не питал иллюзий насчёт исхода этой войны. Но иллюзии были не тем, за что ему платили жалованье. Ему платили за то, чтобы он держал фронт столько, сколько прикажут, и он намерен был исполнять эту работу до последнего дня, до последнего человека, до той черты, дальше которой отступать было уже действительно некуда: до порога собственного дома.

Сводку с Вислы принесли под утро, и Сталин прочёл её дважды, прежде чем отложить. Цифры были такие, каких он и ждал: не лучше, не хуже, ровно те, что выходили из его же собственного счёта три дня назад, когда он раскладывал по бумаге, во что обойдётся форсирование: столько-то на переправе, столько-то на плацдарме, столько-то в первые часы, пока сапёры не навели понтоны. Совпадение расчёта с явью не радовало и не огорчало. Оно означало одно: что война пока идёт так, как он её видел, а не так, как ей вздумается.

Он вызвал Антонова к семи, и тот явился с картой, ещё пахнущей типографской краской, свежую линию нанесли ночью, и Сталин, не тратя времени на приветствия, сразу указал на плацдарм.

— Держат?

— Держат, товарищ Сталин. Немец бил три дня, вчера выдохся, сегодня к обеду затих совсем. Судя по перехватам, оттягивает то, что осталось от контратакующих частей на переформирование. На неделю, может, на две у нас передышка на этом участке.

— Цена?

— Убитыми и пропавшими — тысяча сто, товарищ Сталин. Ранеными — около трёх тысяч. Больше всего на переправе потеряли, в первый час, пока понтоны наводили под огнём. Потом, на самом плацдарме, легче пошло, там уже окопались.

Сталин слушал, не перебивая, глядя на карту, где красная линия плацдарма выглядела тонкой, почти игрушечной по сравнению с той толщей немецкой земли, что ещё лежала впереди.

— Тяжело, — сказал он наконец. — Но терпимо. Терпимо, потому что мы за эту цену купили не клочок земли, а вход. Дверь. А дверь, раз пробита, держать легче, чем ломать заново. Что дальше по плану?

— Второй эшелон подтягивается, тылы налаживаем, к плацдарму сводим ещё две переправы, чтобы не зависеть от одной. Через неделю, если немец не соберётся с духом раньше срока, начнём расширять полосу и готовить бросок в глубину.

— Через неделю, — повторил Сталин. — Хорошо. Пусть будет через неделю. — Он отошёл от карты, сел за стол, взял свежий чай, которого ещё не успел остыть. — А что там с тем мостом, о котором мне докладывали? С подпольем?

— Мост держится, товарищ Сталин, сапёры проверили, мин не нашли, движение по нему уже сутки как не прерывается. А люди, что его взяли, оказались не случайные, у них там, в городке этом, целая сеть работала два года, и не только мост — телефонную станцию взяли, склад, комендатуру. Помогли фронту больше, чем иная дивизия.

— Вот это и запиши себе, Алексей Иннокентьевич, для памяти, — сказал Сталин. — Не в сводку, а для себя. Мы туда шли с одной силой, армией, а оказалось, что земля эта не пустая была все эти два года, что на ней люди сидели и ждали своего часа, и час пришёл — они сами, без приказа, нам его расчистили. Вот тебе и лишнее подтверждение, что мы правильно рассудили: некуда было эту землю немцу оставлять. Она ждала не немца.

— Учтём, товарищ Сталин. Может, стоит по всей полосе разослать: где подполье есть, пусть держится наготове, ждёт своего часа так же?

— Не стоит, — сказал Сталин. — Приказом такое не подымешь и не остановишь, оно само знает, когда ему подниматься. А вот что нашим частям стоит помнить: чем ближе фронт подходит к такому городу, тем немцу там становится жарче с двух сторон разом, и войска наши это тоже должны знать и этим пользоваться, а не удивляться, если немецкий тыл вдруг сам собой начинает рушиться. Это допиши в разъяснение штабам, коротко, без лишнего.

— Сделаю, товарищ Сталин.

— А теперь докладывай другое. Что с тем, о чём мы договорились молчать.

Антонов чуть замялся: знал слишком хорошо и не любил докладывать плохие вести с утра.

— Разведка донесла из Франции, товарищ Сталин. Через нейтралов, кружным путём, но донесение надёжное, проверено дважды. Тот корпус, что высадился, — не рвётся к немцу на восток. Стоит в глубине, обустраивается основательно: склады, аэродромы, госпитали на тысячи коек, будто не на подмогу пришли, а на зимовку лет на десять. И ещё одно, товарищ Сталин, самое неприятное. Наши люди отметили: между их штабом и немецким командованием обмен сведениями идёт скупо, куда скупее, чем должен идти между настоящими союзниками. Немцу дают карты позиций, но общие, устаревшие. О своих планах молчат вовсе.

Сталин отставил стакан и с минуту молчал, глядя не на Антонова, а мимо него, в стену, будто там, за штукатуркой, можно было разглядеть тот самый французский берег.

— Кто принёс? — спросил он наконец. — Тот человек, что и в прошлый раз, или новый?

— Тот же, товарищ Сталин. Человек проверенный, у нас на связи третий год, ошибался редко и всегда по мелочи. В этот раз докладывает так же сухо, как обычно, без своих домыслов, только то, что видел сам да что подтвердили ещё двое, независимо друг от друга.

— Значит, верить можно, — сказал Сталин.

Он поднялся, обошёл стол, остановился у окна, спиной к Антонову, и заговорил уже не сразу, а помедлив, будто взвешивал каждое слово прежде, чем его выпустить.

— Значит, я не ошибся.

— В чём, товарищ Сталин?

— В том, что дружба эта — не дружба. Смотри, Алексей Иннокентьевич, что получается. Пришли они вроде как воевать за немца. А сами и оружия толком не дают, и планов не открывают, и карты присылают такие, по каким только заблудиться можно. Так союзника не снаряжают. Так снаряжают того, кого собираются использовать один раз, а после бросить или того хуже.

Антонов помолчал, обдумывая.

— Значит, они его тоже?..

— Значит, тоже, — сказал Сталин. — Только у них времени больше нашего, и спешить им некуда. Немец пока нужен — держит фронт, отвлекает нас, тратит своё железо и своих людей. Пусть тратит. А когда перестанет быть нужен — тогда и поглядим, что за корпус там на самом деле стоит и для чего.

Он подошёл к окну. За стеклом майское утро уже вошло в силу, и в этом обычном, спокойном утреннем свете, там, где не было ни фронта, ни карт, ни донесений, город жил своей утренней жизнью: где-то стучал трамвай, кто-то торопился на службу.

— Что делать будем, товарищ Сталин? — спросил Антонов. — Донесение это дальше пускать? Молотову докладывать?

— Молотову скажешь, — сказал Сталин, не оборачиваясь. — Он должен знать, у него своя работа с этим. А больше пока никому. Пусть это тоже полежит в тишине, рядом с прочим, что мы бережём.

— А если они раньше срока себя покажут? Если немец раньше нас поймёт, с кем спит в одной постели?

Сталин обернулся.

— Тогда, Алексей Иннокентьевич, немцу станет не до нас на время, и это тоже нам на руку, хоть и не по-хозяйски так рассуждать. А не покажут себя раньше — тем лучше, тем спокойнее нам будет заканчивать своё дело в Польше, покуда те двое, немец и заокеанский, разбираются между собой, кто кого больше обманул. — Он придвинул к себе сводку с Вислы, снова заглянул в неё, будто искал там что-то, чего не заметил в первый раз. — Мы своё дело делаем не спеша, но и не медля. Пусть остальные решают свои счёты сами. Нам с ними считаться ещё придётся, но не сейчас.

— А когда, товарищ Сталин?

— Когда Польша будет наша, — сказал Сталин просто, будто речь шла о самом обыкновенном деле. — Тогда и поглядим, кто остался в дураках: немец, что впустил чужого солдата к себе в дом, или тот, кто в этот дом набился. Может статься, оба. — Он усмехнулся коротко, без веселья. — Ладно. Про плацдарм ты мне доложил, про Францию доложил. Что ещё?

— Юг спокоен, товарищ Сталин. Заслон держит, турок не шевелится. С юга больше ничего забирать не будем, там и так голо, но и подкреплений оттуда, считайте, выкачали всё, что было.

— Хорошо. Значит, всё, что можно было выжать из юга, уже здесь или на подходе. — Сталин кивнул сам себе. — Тогда у нас с тобой на сегодня главная забота одна: чтобы плацдарм не дрогнул эти семь дней, покуда подтянется остальное. Держи с ним связь ежечасно, каждую контратаку мне докладывай, даже мелкую. Немец сейчас пробует нас на прочность, и если решит, что мы там слабы, ударит снова, и уже собранно, а не с колёс, как в первый раз.