Сталин молчал, глядя на донесение, и Антонов, стоявший напротив, впервые за долгое время не решался заговорить первым, потому что видел на лице Хозяина не гнев и не привычную деловую сосредоточенность, а что-то третье, чему сам не знал названия.

— Могли мы их предупредить? — спросил Сталин наконец. — Дать знать, что рано, что фронт застрял?

— Не могли, товарищ Сталин. Мы даже не знали, что они существуют, до этого самого донесения. У нас с ними связи не было никакой, ни явки, ни радио, ничего. Они поднялись сами, по слухам с других участков.

— По слухам, — повторил Сталин. — Значит, наш же успех их и погубил. Взяли мост, встала станция — и слух об этом дошёл туда, куда не должен был доходить так быстро, и не в том виде, в каком было на самом деле, а раздутый, приукрашенный, будто фронт уже катится, а он не катится, он стоит.

Он встал, подошёл к карте, отыскал взглядом ту точку, тридцать вёрст западнее замершей линии фронта, и долго смотрел на неё, будто расстояние это можно было сократить одним взглядом.

— Мы им не звали подниматься, — сказал он. — Мы вообще не знали об их существовании. Но это не снимает счёта, Алексей Иннокентьевич. Мы вели свою войну так, как вели, тайно, скупо на слова, ради тех самых мостов и станций, что нам помогают, — и оттого, что мы её так вели, у людей за линией фронта сложилось не то представление, какое было на самом деле, а то, какое им хотелось иметь. И за эту разницу представлений с явью кто-то всегда платит, а платит обычно не тот, кто представление создавал.

— Это не наша вина, товарищ Сталин, — сказал Антонов тихо. — Мы им не приказывали, мы даже не знали.

— Вина или не вина — это, Алексей Иннокентьевич, вопрос для трибунала, а не для войны, — сказал Сталин. — На войне спрашивают не о вине, а о счёте. И счёт таков, что одиннадцать человек заплатили за то, что мы слишком хорошо скрывали правду от своих же, а другие тем временем слишком плохо скрывали её от чужих слухов. Вот и весь итог, и красивых слов тут не найдётся, сколько ни ищи.

Он взял донесение со стола ещё раз, перечитал его, на этот раз медленно, вникая в каждую строку, в каждое имя, какое там было названо, и отложил не сразу, а подержав в руках дольше, чем требовалось для дела.

— Пусть это донесение подошьют отдельно, — сказал он. — Не в общую сводку. Отдельно, чтобы не потерялось среди побед. Хочу, чтобы оно у меня было под рукой, когда в следующий раз кто-нибудь начнёт докладывать мне только про взятые мосты и не взятые станции.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И вот что ещё, Алексей Иннокентьевич. Отпиши в штабы, коротко: там, где связи с подпольем нет, где мы не можем ни предупредить, ни поддержать, войскам продвигаться настолько быстро, насколько это вообще возможно, не считаясь с обычной осторожностью, — потому что каждый лишний день промедления на этом участке фронта теперь может стоить не наших солдат, а тех, кто нас ждёт и о ком мы даже не знаем.

Антонов кивнул, записал, и на этом разговор о городке в тридцати верстах западнее фронта закончился, потому что дела не ждали, и через минуту оба уже говорили о другом: о снарядах для завтрашней контрбатарейной стрельбы, о резервах для второго эшелона. А донесение об одиннадцати повешенных легло в отдельную папку, куда Сталин, вопреки обыкновению, заглянул ещё раз в тот же вечер, один, без свидетелей, и захлопнул её быстро, не дочитав до конца во второй раз.

Молотов пришёл в тот вечер один, без бумаг, что само по себе было необычно для человека, всегда носившего с собой готовый ответ на любой вопрос, какой могли задать. И Сталин, увидев его с пустыми руками, понял, что разговор предстоит не по обычному ведомству, а по тому, о котором знали трое.

— Читал, — сказал Молотов вместо приветствия, садясь. — То, что ты мне неделю назад дал прочесть, и то, что вчера пришло следом. Слухи держатся, и теперь их больше, чем один источник.

— Больше, — согласился Сталин. — Садись, Вячеслав. Рассказывай, что там у тебя по своим каналам, а я потом своё скажу.

Молотов сел, аккуратно, как садился всегда, и заговорил тем ровным, сухим голосом, каким докладывал даже самому себе, будто и наедине с Хозяином продолжал вести протокол.

— По нашей линии из Стокгольма пришло вот что. Американец, тот самый, что торгуется с немцем через шведов, — Молотов не назвал имени, хотя оба знали, о ком речь, — на прошлой неделе повёл себя странно. Впервые за полгода отказался говорить о поставках оружия для восточного фронта. Раньше хоть тянул, хоть жался, но говорил, торговался, набивал цену. А тут — отказался вовсе, сослался на то, что вопрос, видите ли, требует пересмотра в свете новых обстоятельств.

— Каких обстоятельств?

— Не сказал. Наши люди прикидывают так: раз он о поставках немцу молчит, а корпус его тем временем во Франции обустраивается, будто на зимовку, — то, стало быть, поставки эти ему самому скоро понадобятся. Не немцу, а тому корпусу.

Сталин прошёлся до окна и обратно, слушая, и лицо его оставалось спокойным, но в этом спокойствии не было равнодушия, а была та особая, тяжёлая сосредоточенность, с какой он выслушивал всё, что подтверждало худшее из его же собственных догадок.

— Складывается, — сказал он. — У меня то же самое, только с другой стороны подошло. Разведка донесла: корпус этот на прошлой неделе получил пополнение, не людьми — техникой. Танки, самоходки, тяжёлая артиллерия, и всё сгружали не на фронт, а вглубь, к тем самым складам, что они там второй месяц строят. Готовятся не обороняться от немца и не наступать вместе с ним. Готовятся к своему собственному делу, отдельному.

— Когда, по-твоему? — спросил Молотов.

— Не знаю, — сказал Сталин честно. — Может, через месяц, может, через три. Такие вещи готовят не спеша, наверняка, чтобы уж бить один раз и насмерть. Но готовят, Вячеслав, это я вижу ясно, и с каждой неделей всё яснее.

Молотов помолчал, обдумывая, и когда заговорил снова, в голосе его прибавилась та сухая настойчивость, с какой он умел находить в чужом рассуждении слабое место.

— Тогда я тебя спрошу прямо, как у нас заведено. Если корпус этот готовится не против нас, а против немца, — не разумнее ли нам просто ждать? Пусть они друг друга и перегрызут, а мы тем временем возьмём своё в Польше не спеша, без надрыва. Зачем спешить, если время как будто работает не против нас, а на нас?

— Затем, — сказал Сталин, останавливаясь у стола, — что время работает на нас только до того часа, когда они ударят. А после того часа оно начнёт работать на них. Подумай сам, Вячеслав. Пока корпус там стоит смирно, копит силы, — нам спокойно, нас это не касается. Но в тот день, когда он развернётся против немца, вся эта земля, что мы с тобой хотим взять тихо и по частям, вдруг окажется на кону у всех троих разом. Немец будет отбиваться от удара в спину, мы будем добивать немца спереди, а этот корпус, если он окажется хоть наполовину так силён, как выглядит по донесениям, войдёт в дело со свежими силами, не растраченными на два месяца боёв, и я не могу тебе поручиться, куда он в этой сумятице шагнёт. Может, только на немца. А может, и на всё, что плохо лежит, включая то, что мы к тому дню ещё не успеем взять.

Молотов кивнул медленно, и по этому кивку Сталин видел, что довод принят, но не до конца, что осталось что-то, о чём Молотов ещё не сказал.

— Есть ещё одно, — сказал Молотов. — Если они ударят по немцу раньше, чем мы возьмём своё, немецкий фронт против нас может попросту рассыпаться сам, без нашей крови. Не разумнее ли тогда, наоборот, подождать этого удара, чтобы он сделал за нас часть работы?

— Разумнее, — сказал Сталин, — если бы войны выигрывались разумом одним, без счёта времени. Но у меня, Вячеслав, часы тикают с двух сторон, а не с одной. С одной стороны — немец, которого мы бьём и будем бить, покуда не возьмём своё. С другой — вот этот корпус, который тоже когда-нибудь шевельнётся, и когда он шевельнётся, я хочу, чтобы Польша была уже нашей, а не спорной, не проходным двором, куда любой сильный сосед может войти по праву первого. Ждать его удара — значит отдать инициативу чужой воле, а я предпочитаю, чтобы к тому дню, когда всё это тронется, у нас уже было то, что мы хотим удержать, а не то, что мы ещё только хотим взять.