Не все лодки дошли до того берега. Северцев видел в бинокль, как одна, накрытая миной, переворачивается, роняя в холодную воду людей, которых он никогда не узнает по именам; видел, как другая, простреленная пулемётной очередью, вдруг начинает тонуть, зачерпывая воду пробитым бортом, и люди в ней хватаются за вёсла, за друг друга, пытаясь удержаться на плаву. Он не мог помочь им напрямую: его дело было бить по немецким точкам, а не по воде, и оттого каждая такая картина отзывалась в нём не жалостью даже, а тем особым, холодным бешенством, которое заставляло его точнее наводить, быстрее переносить огонь, стараться сделать всё, что в его силах, чтобы следующая лодка дошла.

Первая волна всё же зацепилась за берег. Северцев увидел в трубу, как несколько десятков фигурок выбираются на прибрежную полосу, залегают, начинают короткими перебежками продвигаться к первым немецким траншеям, и как завязывается там, на узкой полоске отбитой земли, та самая жестокая, ближняя схватка, в которой пушки Северцева уже не могли помочь напрямую, а могли только бить дальше, по вторым и третьим линиям, не давая немцу подтянуть подкрепления.

Так началось то, что позже, в сводках, назовут коротким словом «плацдарм», а для тех, кто на нём дрался, было чем-то куда более страшным и простым: узкой полоской земли, шириной в несколько сотен шагов, которую нужно было удержать любой ценой, потому что позади была река, а впереди немец, и отступать было некуда и незачем.

Весь тот день дивизион Северцева работал без передышки. Немец бросал против маленького, ещё не укреплённого плацдарма всё, что успевал стянуть, и контратаки следовали одна за другой, и после каждой с плацдарма летели по рации короткие, отчаянные просьбы о поддержке, и Северцев, весь день не отходивший от стереотрубы, отвечал на эти просьбы огнём, стараясь угадать, куда бить, чтобы не задеть своих, что жались к самой кромке немецких позиций, и в то же время накрыть немца, что шёл в контратаку через открытое пространство.

Самая тяжёлая контратака пришлась на середину дня, когда солнце, пробившееся наконец сквозь утренний туман, светило прямо в спину наступающим немцам и оттого в бинокль было видно всё до последней подробности, будто на учебном полигоне, а не на настоящей войне. Северцев насчитал не меньше роты, что двинулась на плацдарм при поддержке двух самоходных орудий, и по тому, как деловито, без суеты разворачивалась эта немецкая цепь, он понял, что перед ним не наспех собранный заслон, а кадровая, обстрелянная часть, брошенная затыкать самую опасную дыру.

— Товарищ капитан, с плацдарма просят огня по квадрату двенадцать! — крикнул связист, не отрывая наушников от головы. — Говорят, самоходки прямо на них прут!

Северцев глянул на карту, сверился с координатами, и в ту же секунду отдал команду, от которой зависело, устоит плацдарм в эту минуту или нет: команду бить по площади, где вперемешку с немецкими самоходками наверняка залегли и свои, только что откатившиеся под их напором.

— Огонь! Все стволы, беглым, по двенадцатому!

Это был тот самый момент боя, которого Северцев боялся больше всего за все годы войны: момент, когда приходится бить туда, где, может статься, лежат и свои, потому что не бить нельзя, потому что не ударить сейчас означает потерять весь плацдарм и всех, кто на нём остался, а ударить значит рискнуть задеть собственных людей, надеясь только на то, что расчёт верен и что те, кто держится на берегу, успели вжаться в землю поглубже. Двенадцать гаубиц ударили разом, снаряды легли кучно, накрывая указанный квадрат сплошной стеной разрывов, и когда дым от первого залпа немного снесло ветром, в бинокль стало видно, что одна из немецких самоходок горит, разворотив гусеницу, а цепь наступающих, ещё минуту назад двигавшаяся ровно и деловито, теперь ломается, залегает, часть отползает назад, к своим исходным позициям.

— Есть! — крикнул Кузьменко, не сдержавшись, хотя кричать от радости в такую минуту было не по уставу. — Есть, товарищ капитан, отбились!

Но радоваться было рано. Не прошло и получаса, как немец, перегруппировавшись, ударил снова, теперь уже с другого фланга, и снова с плацдарма летели отчаянные запросы, и снова Северцев считал, целился, бил, теряя счёт времени, теряя ощущение собственного тела, превратившись на эти часы в один слитный, безостановочный механизм расчёта и огня, и так продолжалось раз за разом, контратака за контратакой, до самого вечера, покуда немец, потеряв, должно быть, счёт своим неудачным попыткам, не отступил наконец в глубину обороны, оставив на подступах к плацдарму догорающую технику и то, о чём Северцев старался не думать, чтобы не сбиться в работе.

В короткое затишье между двумя контратаками к землянке наблюдательного пункта, пригибаясь под редким ещё огнём, добрался связной с самого плацдарма, молодой, чумазый от копоти и грязи парень с перевязанной наспех, кровоточащей сквозь бинт рукой. И, повалившись на землю у входа, срывающимся голосом доложил обстановку из первых уст, не через рацию, а живьём, так, как только и можно было понять, что там на самом деле творится на этом клочке земли.

— Держимся, товарищ капитан, — сказал он, тяжело дыша, — да только людей у нас всё меньше делается. Кто ранен, кто вовсе… Комбат просит: как стемнеет, чтоб переправа пошла побыстрее, а то до утра можем не дотянуть, ежели немец ещё разок так же ударит.

Северцев велел перевязать парня заново, накормить и, пока тот отдыхал те несколько минут, что мог себе позволить, отправил донесение выше, в штаб полка, требуя ускорить переправу тяжёлых сил. И, дождавшись ответа, что сапёры уже наводят понтоны и что к ночи первые танки должны быть на том берегу, почувствовал, как немного отпускает то ледяное, сосущее напряжение, что держало его весь этот бесконечный день.

К вечеру, когда сапёры под непрерывным обстрелом навели наконец понтонную переправу и на плацдарм начали переправляться танки и подкрепления, Северцев позволил себе на минуту опустить бинокль и вытереть рукавом лицо, мокрое не то от речной сырости, не то от собственного пота. И в этот момент, впервые за весь день, почувствовал, до какой степени вымотан.

— Держится, — сказал рядом Кузьменко, тоже глядевший на тот берег усталыми, красными от недосыпа глазами. — Держится плацдарм, товарищ капитан.

— Держится, — сказал Северцев. — Пока держится.

Он знал, что это ещё не конец, что немец, потеряв первый шанс сбросить их в реку с ходу, теперь будет собирать силы для более серьёзного удара, будет стягивать резервы со всей округи, и что настоящая борьба за этот клочок земли, может статься, только начинается. Но знал он и другое: сегодня, в этот первый, самый страшный день, когда горстка людей на голом берегу держалась только собственным упрямством да огнём его дивизиона, они не отступили. Река была форсирована. Плацдарм существовал. И это значило, что дальше, что бы ни готовил немец, назад дороги уже не было ни для тех, кто держал сейчас клочок отбитой земли на том берегу, ни для всей той огромной, всё ещё копящейся, всё ещё идущей вперёд силы, что должна была через этот плацдарм хлынуть дальше, вглубь Польши, к тому, что лежало за ней.

Северцев поднял бинокль снова, глядя на дымящийся, изрытый воронками противоположный берег, где сейчас, в сгущающихся сумерках, его товарищи по оружию, которых он никогда не видел в лицо, продолжали удерживать самый первый, самый малый, но и самый важный кусок той земли, ради которой их всех, два месяца назад, тайно, вслепую, ночными эшелонами везли неведомо куда с юга через всю страну, а потом ещё держали в лесу, в неведении, до самого часа икс.

— Передайте на плацдарм, — сказал он связисту, — что мы их не оставим. Всю ночь будем бить, если понадобится.

И дивизион, не сбавляя работы, продолжал бить, ствол за стволом, снаряд за снарядом, пока не стемнело окончательно и пока над рекой, над отбитым, кровью и упрямством удержанным клочком чужой земли, не встала первая, тяжёлая, наполненная неизвестностью весенняя ночь.