Я испугался и обрадовался одновременно, а потом проверил еще раз, уже специально. Взял Гришину вчерашнюю цепочку превращений, ту самую, где он путал двухвалентное железо с трехвалентным. Цепочка развернулась вся, от первой стрелки до последней, и по каждой стрелке я видел не «так надо», а почему иначе не выйдет, где какая степень окисления, что окислитель, куда уходит электрон.

Красиво. Черт возьми, до чего же красиво, когда предмет лежит перед тобой весь, а не торчит из тумана отдельными формулами.

А потом я перечитал условия оплаты про выполнение обязательных заданий системы в течение двух недель каждый день.

«А если задание окажется мне не по силам? – мысленно спросил я окно. – Или не по совести – такое ты предусмотрела?»

Условия оплаты пересмотру не подлежат.

Вот и поговорили. Я попробовал прикинуть, что она может затребовать, и бросил на третьей же версии, потому что получались они одна другой хуже. Бесплатных чудес у этой лавочки не водилось никогда, а тут она на две недели вперед все выкупила не торгуясь.

Так что умываться я пошел хоть и с профессорскими знаниями по химии, но с очень нехорошим предчувствием.

– Да не пинг‑понг, а в теннис! – доказывал за соседним столом рослый парень из ярославских, пока мы сидели за завтраком. – Всухую! Мне пацаны рассказывали!

– И ракетку его об колено сломал, – подхватил девичий голос. – На спор играли, на сто рублей!

– Да какие сто! – вмешался третий, совсем уж вдохновенный. – Долгоруков тыщу поставил!

– А Гончаров?

– А Гончаров на рыбалку пошел, а тыщу свою, говорит, ты лучше, Боря, отправь на Лунную программу!

– Чего? Какую еще рыбалку?

По непонятной мне причине столовая жила вчерашним теннисом, бурно обсуждая наш с Борей Долгоруковым матч. Или гейм, не помню, как сказать точно, навык теннисного мастерства‑то уже выветрился. Зато тело вчерашнюю игру помнило прекрасно: тянуло правое предплечье, а на ладони саднила свежая натертость. Сама же история за ночь оторвалась от земли и ушла в самостоятельный полет. Судя по тем обрывкам, что до меня доносились, – в бреющий. К обеду я в этой истории, судя по разгону, уже обыграю сборную округа.

– Ну все, Ром, – уважительно шепнул Мишка, устраиваясь рядом. – Ты теперь человек‑легенда. Песни здоровские поешь, рекордсмен Испытания, теперь еще и Долгорукову на его же поле нос утер!

– Да просто повезло! – не выдержал я. – И ракетка цела, никто ее не ломал.

– А из‑за чего вдруг закусились‑то? – спросил ярославский.

– Не из‑за чего, а из‑за кого! – страшным шепотом возмутилась его соседка. – Нину Ланскую не поделили!

– А я слышал, что из‑за спиннинга, – добавил еще кто‑то. – Приазовские у Долгорукова удочки отобрали, так тот со злости ракетку сломал…

Мне оставалось только хлопнуть себя ладонью по лбу. Ну не рассказывать же всем, как было на самом деле. И вряд ли слухи пустили сам Боря или Нина, не иначе, кто‑то из своих прихвастнул, знай, мол, наших, приазовских!

Я сурово посмотрел на Гришу, но тот не спешил объяснять народу, что случилось с удочкой, зато радостно отчитался о разговоре со студентом, сияя при этом как именинник:

– Утром отнес удочки и новую взамен поломанной. Студент этот, Василием зовут, удочку осмотрел, колено выдвинул, подергал… Принял! Я извинился, а он засмеялся и говорит: «Заходи, если что, у меня и спиннинг есть старый. Я бы не отказался обновить».

– Денег хватило? – поинтересовался я.

– Ага, – кивнул Гришка. – И сдача при мне, семь рублей, вот они. – И хлопнул себя по нагрудному карману. – Гостинцы родне куплю, как ты велел, теперь на всех хватит. А долг верну дома, отложено с путины. Ох и вымотался я там! Зато, знаешь, как заработал – о‑го‑го! Мне же только дай – я столько наловлю…

– Ой и горазды вы все трепаться, – закатила глаза Аня Лемешко. – Слышали уже про путину твою, Гриш. Тебя послушать, так вы там уже все море выловили и распродали. Что там, кстати, со вчерашним ершом, не подрос за ночь? – усмехнулась она ехидно. – Вчера он был во‑о‑от такой, а к утру, наверно, уже с локоть сделался.

– Смейтесь‑смейтесь, – надулся Гриша. – Я все пальцы исколол, пока крючок аккуратно вытаскивал.

– Ой, мамочки мои, кормильцы! – всплеснула руками Оксана. – Втроем наловили ершика, плотвичку да окушка! Да у нас в Береговом такого и кошке не носят!

– Ай да улов на троих мужчин, – спокойно подытожила Люда Крамаренко. – Выходит, дело было все‑таки не в женщинах. Да, Гриш?

Наш стол грохнул, а Гриша покраснел и завел про то, что места надо знать, но его уже никто не слушал.

– Клев там на закате, – рассудительно вступился Ковальчук. – Мы ушли рано, к восьми вернуться было велено. По уму идти надо после ужина и сидеть до темноты, а не полтора часа урывками.

– Вот после подтверждения и сходите, Дим, – сказала Кира.

– А сейчас доедаем – и в холл, – поднялся из‑за стола Осокин. – Полчаса на повторение у нас есть, так что не будем терять время.

Боря Долгоруков пришел, когда столовая уже наполовину опустела, – похоже, нарочно тянул до последнего. И все равно попал в самый неудачный момент, когда ярославский как раз в третий раз пересказывал:

– Этот длинный ракетку свою об ограду расколотил и убежал, чуть не плача! Ха‑ха!

Боря услышал, застыл с подносом, и я увидел, как у него дернулась щека. Он молча пошел к своему дальнему столу и сел спиной к залу. Поднос опустился так, что звякнуло на полстоловой, и в компании ярославских прыснули.

Присоединяться к насмешкам мне не хотелось совершенно. С меня хватило вчерашнего. Ведь одно дело – сыграть на спор при своих, и совсем другое – топтаться потом по проигравшему всей толпой. Но винить тех же ярославцев я не мог, ребята просто отыгрывались за высокомерие и снобизм столичных в первые дни.

Да и черт с ними, и с Борей, и с теми, кто над ним злорадствует.

Меня больше беспокоило другое. На кой я вообще во все это влез? У меня же при себе сотня, выигранная у Игоря Черкасова (оба‑на, а вот и левел ап: у точно такого же высокомерного спорщика теперь выиграл впятеро больше), мог бы просто занять Грише. Ну, или вообще подарить и спокойно свалить на Обское море вместо этих блудняков с системой.

Вчера на корте я списал свою импульсивность на гормоны юного тела, и оправдание вышло удобное, спору нет. Только наживку‑то я разглядел раньше, чем открыл рот, – и все равно полез. При чем тут гормоны? Нет, тут дело в другом. Просто за последние недели я привык выигрывать, а спасать людей, похоже, приучился еще раньше, и вчера обе стороны натуры сложились в одну: не для себя же стараюсь, для Гриши. Вот и влез.

А ведь стратегию отношений с системой я обещал себе продумать еще месяц назад. И где та стратегия? Там же, где и была, – в обещаниях. Зазвездился ты, Гончаров, уж больно просто тебе все даваться стало в этом мире. Нет, ну надо же, подписал договор на четырнадцать неизвестных пунктов и даже вопросов по нему не задал.

Ладно. Виноватым я себя уже назначил, вот только толку от этого ноль. Сегодня, как сдам химию, устрою своей системе то же, что в прошлой жизни любому подрядчику: разбор договора по пунктам. Отвечать она, может, и не станет, но спросить мне никто не запретит. Тем более если стану первым, система повысит «уровень обслуживания», что бы это ни значило, а значит, есть шанс получить ответы.

Тем временем, пока я рефлексировал и допивал чай, народ постепенно переключился, и разговоры ушли уже в совершенно другие сферы.

А Боря к еде так и не притронулся – посидел над подносом, поднялся и направился к выходу. Я понес посуду к мойке и у самого окна выдачи невольно притормозил, потому что за колонной, в стороне от столов, стояли Нина с Борей. И девушка протягивала ему ракетку.