– Вчера видел же, – пожала плечами Кира. – Работает.

Крыть было нечем. В моей прошлой жизни врачи про голодание перед экзаменами сказали бы много разного, но отговаривать человека, который все проверил на себе и решил, – занятие пустое. Да и не за этим я пришел.

– Тогда одно условие, – сказал я. – Сухарь все‑таки погрызи. Голодной тебя укачивает вдвое хуже, тут никакая свежая голова не поможет.

– Уговорил, но пока только один сухарь, – слабо улыбнулась Кира, отломив еще кусочек. – Только математику это не отменяет. В девять сядем, как я говорила.

В девять она, как и обещала, открыла сборник, придвинула черновик и минут пять просидела над первой же задачей, становясь зеленее на глазах. Поезд как раз вписывался в длинный поворот, и весь вагон вело широкой дугой.

– Все, – сама закрыла сборник Кира, раньше, чем я успел что‑то сказать. – С горами не поспоришь. Математика не отменяется, Ром, а переносится – на после Челябинска, там, говорят, начнется равнина. И не радуйся.

– Я и не радуюсь, Кира, – отозвался я. – Сижу тихо, починяю примус, учу физику.

За стенкой тем временем Гридин гонял свой приемник. По уральским горам ловились какие‑то новые станции, и аппарат трещал и свистел на весь коридор.

Я вышел и предложил:

– Миш, пошли к тебе. У твоего окна небось берет лучше.

– Одинаково там берет, я же антенну… – начал Гридин, поднял на меня глаза, покосился на нашу дверь и осекся. – А. Ну да. У меня лучше. Пошли, чего встал. И Яшу заберем, он все равно под ухом зудит про клетчатку.

Ушли к нему всем шумом – с приемником, Яшиными шахматами и Оксаниным кульком с семечками. Гридин крутил ручку, выдергивая из треска далекую станцию с музыкой, я пристроился с физикой у окна – и тут сквозь свист и перестук колес из третьего купе долетел другой звук. Струна, еще струна, подтяжка колка. Дима Ковальчук расчехлил гитару.

– Слыхал? – убавил приемник и мотнул головой в сторону звука Гридин. – Он же вчера за столом обещал: в другой раз рубимся на гитарах. Вот и готовится. Ты как, Гончаров, участвовать будешь?

– Я буду физику решать, Миш, – ответил я.

– Ну‑ну. – Гридин вернул ручку на место, и музыка снова утонула в треске. – Только Дима, по‑моему, уже все за тебя решил.

Уговорить меня тоже сыграть что‑нибудь, хотя бы «Я – свободен», которую ребята слышали по телевизору, им не удалось. Даже когда Пападаки сложила руки в молитвенном жесте и, сделав трогательное личико, проговорила: «Ромочка, пожалуйста‑пожалуйста‑пожалуйста!» – я все равно не поддался. Так и зубрил физику.

– Ну ты кремень, – одобрительно кивнул Гриша. – Перед такой дивчиной устоял!

Ленка Пападаки, жгучая фигуристая гречанка, как я заметил, прекрасно осознавала свою красоту, а потому крутила остальными парнями как хотела. Но вот со мной не вышло.

Горы кончились перед самым Челябинском. Дорога выпрямилась, вагон перестало раскачивать на поворотах, и Кира к стоянке вышла в коридор уже не такая бледная, поэтому к Руденко я решил пока не идти. Да и, может, это уже не имело смысла, раз дело было не в здоровье, а в «лечебном голодании».

Челябинск встретил нас длинным перроном, заводским дымом за путями и такой толпой, какой мы с самого Батайска не видели. На доске у самовара было написано: «Челябинск – 12:41. Стоянка 30 мин».

Из вагона высыпали все. Первые минуты просто ходили вдоль состава и озирались, потому что после двух суток в вагоне было на что посмотреть.

– Ничего себе, – остановилась посреди перрона Оксана Бондарь. – Да в один этот вокзал войдет весь наш поселок, и еще место останется. Тридцать минут стоим, чего зря топтаться. Пошли по киоскам, посмотрим, чем тут торгуют.

Торговали, как выяснилось, всем сразу. В первом киоске лежали газеты и открытки, во втором – минералка, печенье и мороженое в бумажных стаканчиках, а в третьем, у самого выхода в город, – изделия из зеленого камня с прожилками: бусы, шкатулки и пепельницы.

– У нас такого не продают, – сказала Пападаки, задержавшись у витрины дольше всех. – Взять, что ли, родным сувениры?

Яша Кац застрял у первого киоска – купил там открытку с челябинским вокзалом.

– Маме, – объяснил он, спрятав открытку в карман рубашки. – Я с каждой большой станции беру, эта уже третья. Приеду – она их на буфет поставит, по порядку, а я буду рассказывать, как ехал.

– Ты бы лучше отправил ей по почте, – посоветовал я. – Открытки придут, когда ты уже вернешься, наверное, со штампами и марками. Так интереснее.

– А это идея! – просиял Яша. – Отправлю на обратном пути, чтобы города и штампы совпадали.

Тут же, вдоль всего перрона, стояли торговки, у каждого вагона свои: вареная картошка с укропом, огурцы, пирожки, вобла на расстеленной газете…

А горячее было только у двух теток в платках, у которых дымились укутанные в одеяла кастрюли с пельменями. Возле них Оксана и оказалась раньше всех.

– Божечки, да тут пельмени! – радостно воскликнула она, наклонившись над кастрюлей так, что пар пошел в лицо. – Домашние! Беру, и не отговаривайте! У меня уже слюнки текут!

Она выпрямилась и обернулась к остальным.

– Кто еще будет?

– Меня считай, – отозвался Миша Гридин, и следом за ним откликнулись еще несколько голосов.

Тут к кастрюлям подошла Руденко, и Оксана выжидательно на нее посмотрела.

– Погодите, девушка, – наклонилась над паром Лариса Матвеевна. – Горячие, пахнут нормально. Если уж берете, то ешьте сразу. До вечера не оставляйте ни в коем случае, а то все подтверждение рискуете провести в инфекционном.

Потом погуляли еще, разминая ноги, а вскоре нам замахала Валентина Егоровна, и мы вернулись в вагон.

Когда тронулись, я пошел к самовару заварить Кире чаю покрепче и с сахаром, как вчера. Из третьего купе на весь коридор шел перебор, это Дима Ковальчук опять взялся за гитару и не отпускал ее до самого обеда.

После Челябинска, как Кира и обещала, мы с ней занялись математикой. За окном пошла зауральская равнина – степь, березовые колки, редкие озера с белыми от соли берегами.

Кира отработала свое расписание сполна и за час с лишним прогнала меня по такой подборке зубодробительных задач, что я взмок.

А потом в дверь заглянул Гриша Шульга со своей карточкой из дорожного практикума.

– Можно, Ром? – спросил он, красный уже на пороге. – Задачу‑то я решил, а вот сказать вслух… Ты же говорил, тренироваться надо.

– Заходи, Гриша, садись, – сказал я и подвинулся. – И представь, что рассказываешь не нам, а кому‑нибудь своему, кто тебя дома всегда слушал.

– Понял, расскажу как деду, – согласился Шульга, сел, длинно выдохнул и рассказал: сначала сбивчиво, потом ровнее, а на выводе даже голос поднял.

– С обоснованием, по шагам, ничего не пропустил, – подвела итог Кира, сверившись с карточкой. – Гриша, если так же расскажешь на защите, краснеть тебе будет не за что.

Тут к нам, постучав костяшкой по косяку, заглянул Вадим Осокин.

– Кира, есть предложение, – сказал он. – Вчерашняя задача из конверта Корнеева решалась и вторым способом, через график. Хочу сверить ход именно с тобой.

Кира посмотрела на меня, пожала плечами и кивнула Осокину.

– Через график? Интересно. Пошли к вам, у нас тут занято. Рома с Гришей занимаются.

Тем временем Ковальчук со своей гитарой уже успел перебраться к Араму, так что третье купе, куда ушли Осокин с Кирой, освободилось, и оттуда еще долго доносилось «а если по оси взять время…» пополам со смехом. Смеялась, между прочим, Кира.

Я уткнулся в физику и обнаружил, что задачи, которые только что легко решались, теперь почему‑то даются со скрипом. Да ладно. Я аж не поверил ощущениям, прислушавшись к себе. Ты чего, Гончаров, ревнуешь?

Улыбнувшись своим мыслям, выкинул эмоции из головы и сосредоточился на задачах.

Курган мы прошли почти без остановки, и до самого ужина за окном не менялось ничего, кроме облаков…