Я снял с крючка рубашку и достал из нагрудного кармана Таськину «Аленку» – ту самую, которую полагалось съесть, когда читаешь что‑то интересное. Условие сестра поставила строгое, но сегодняшний день тянул на самую интересную книжку за последний месяц, и я решил, что Таська бы зачла.

– Держи. – Я разломил шоколадку пополам прямо в фольге. – Половина твоя. Без тебя мы бы не выиграли.

Кира потянулась за своей половиной, и пальцы наши встретились над фольгой. Она не отдернула руку, и я не отдернул, а потом «Аленка» все‑таки перешла по назначению, и Кира спросила, разглаживая фольгу на колене:

– Ром, а зачем ты отдал им те три балла, на русском? Мы бы выиграли и без всякого конверта, и нервы были бы целее.

– Затем, что задача по справедливости была их, – ответил я, устраиваясь на своей полке. – А еще затем, что Осокину я мог доказывать, что чего‑то стою, до самого Новосибирска, и все без толку. Видно же, что я ему не нравлюсь. Так зачем давать лишний повод прицепиться?

– Ну, то, что чего‑то стоишь, ты сегодня всем доказал, – признала она наконец и щелкнула своим выключателем. – Съешь уже свою половину, стратег. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Кира.

Шоколад за день подтаял в кармане, но хуже от этого не стал. За стенкой, в третьем купе, было тихо – впервые за два вечера. Поезд шел на восток, перестукивая на стыках, и где‑то впереди лежали Урал, Новосибирск и тысяча тех, кому я еще ничего не доказал. Причем доказывать придется как с мостом, то есть мало решить – надо объяснить вслух и до конца. Будем считать, сегодня я потренировался. Но со своим вагоном, кажется, разобрался. Почти со всем.

Разбудило меня то, что поезд сбавил ход и пошел в гору. Вагон кренило то вправо, то влево, колеса на поворотах поскрипывали, и сквозь сон я успел понять, что степь за окном кончилась. А потом по дверям купе пошел стук, только не колесный.

– Подъем, граждане европейцы! – загремел в коридоре Миша Гридин, приложившись ладонью, судя по звуку, к каждой двери по очереди. – Через пятнадцать минут столб «Европа – Азия»! Валентина Егоровна лично обещала! Кто Азию проспит, тому потом всю жизнь придется врать, что видел!

Кира на своей полке уже сидела и переплетала косу. За окном стояло раннее утро, по склонам тянулась тайга, в разрывах ее краснели скалы, а поезд шел медленно и все время поворачивал, так что время от времени из окна был виден чуть ли не весь наш состав.

– Урал, Ром, – сказала Кира вместо доброго утра. – Уфу ночью прошли, я слышала сквозь сон, как стояли.

А я, выходит, проспал Уфу вместе со всеми остатками Европы. Ну и ладно, невелика потеря, ночных перронов у меня за спиной было много, да и впереди еще, надеюсь, немало.

В коридоре набралось полвагона, и выглядело это войско живописно. Кто в спортивном, кто в рубашке навыпуск, Яша Кац в очках и с заспанным лицом. Арам Мкртчян занял собой сразу два окна.

– А я нарочно не ложился, – протерев очки, сказал Яша. – Ну сами подумайте, когда я еще раз из Европы в Азию поеду? Может, вообще никогда.

– Ты, Яша, главное, не моргни в нужный момент, – предупредил Гридин. – Моргнешь – и все, пропустил Азию, жди обратного поезда.

Проводница Валентина Егоровна прошла от самовара со своим мелом и постучала им по доске, где уже стояло написанное.

– По поездному двадцать минут седьмого, по местному девятый час, – объявила она. – Смотрите в правую сторону, молодые люди. И окна на перегоне не открывать, имейте в виду.

Столб вылетел из‑за скалы – серый обелиск с двумя словами по бокам – и пропал раньше, чем Оксана дочитала вслух:

– «Евро»!.. Ну вот и все. Была Европа – и кончилась.

– Поздравляю, граждане азиаты, – торжественно произнес Гридин и пожал руку ближайшему попутчику, которым оказался Арам. – Часть света у нас теперь другая, а вот поезд тот же. Забавно, правда?

– Гриша, а голуби твои знают, что ты теперь азиат? – спросил Кац, водрузив очки на место.

– Голубям все равно, – солидно ответил Гриша Шульга. – Их хоть где выпусти, они домой полетят. Дом у них один – в Камышеватской.

Из третьего купе выглянул и Вадим Осокин. Посмотрел на пролетающие скалы, на нас, ничего не сказал и ушел обратно. Лена Пападаки выйти вышла, но встала поодаль и итог подвела за всех:

– Столб как столб. У нас на въезде в Приазовск и то виднее.

– Так то Приазовск, Лена, там и люди виднее, – не растерялся Гридин, и даже Пападаки хмыкнула.

Посмеялись и начали расходиться – кто досыпать, кто занимать умывальник. Кира от окна отошла первой, и мне не понравилось, как она это сделала. Слишком аккуратно, перехватывая рукой поручень, как будто пол под ней был ненадежный.

– Ты чего? – спросил я уже в купе.

– Ничего, Ром, – села к столику и закрыла глаза Кира. – Горы. На поворотах голову ведет. Сейчас пройдет.

Судя по тому, как она держала спину, проходить оно не собиралось…

К завтраку Кира со мной не пошла.

– Иди без меня, – сказала она, не открывая глаз. – Мне сегодня эти переходы между вагонами не по силам. И не смотри так, я не заболела. Меня укачало, это разные вещи.

Оставлять это так я не собирался, но и лезть в душу тоже. Если к Челябинску не пройдет, пойду за Руденко.

В ресторане меня определили за столик к Гридину и Кацу. Вагон мотало на поворотах так, что компот в стаканах ходил кругами, и Яша на всякий случай придерживал свой стакан двумя пальцами.

– А Ясенева где? – спросил Гридин, оглядев зал. – Заболела, что ли?

– Укачало ее, – объяснил я. – Осталась в купе, я ей потом чаю принесу.

– Слушай, а она у вас вообще ест? – Кац поправил очки и серьезно посмотрел на меня. – Я же вижу, вторые сутки на одном чае. Вчера за общим столом ни пирожка не взяла, сегодня завтрак пропускает.

– Говорит, в дороге не ест, приедет – наверстает, – ответил я.

– Бывает такое, – не стал спорить Кац. – А от укачивания средство простое, у нас его в аптеке весь курортный сезон спрашивают. Сухарь грызть и смотреть вдаль, на горизонт. Таблетки мятные еще, но где их тут взять.

– Вот и проверим, Яша. Сухари достану, а горизонта за окном на всех хватит.

В ресторане я управился быстро, а на обратном пути выпросил у Валентины Егоровны пару сухарей. Крепкий чай с двумя кусками сахара заварил сам, у самовара, и принес все это в купе, где Кира сидела над закрытым задачником, что само по себе говорило о многом.

– Так, – сказал я, выставив стакан. – Крепкий чай и сухарь. Грызи по чуть‑чуть, помогает. И пересядь на мою сторону, по ходу поезда легче. А смотреть надо в окно, вдаль, а не в строчки.

– Откуда ты все это знаешь, Ром? – Кира подняла на меня глаза, но на мою сторону пересела.

– Сухарь – это Яшина аптечная наука, он за завтраком целую лекцию прочитал, – сознался я. – А про место по ходу… Таську у нас в детстве в автобусе укачивало, пока отец не догадался сажать ее вперед. С тех пор ездит как королева и еще других учит.

Про Таську я, положим, сочинил на ходу – откуда мне знать, как ее возили в чужом детстве. Но совет был верный, я его из своей прошлой жизни притащил.

Кира взяла сухарь, посмотрела на него с сомнением и вдруг усмехнулась.

– Ладно. Только не смотри на меня, как Лариса Матвеевна на перронную рыбу. Ты же со вчерашнего дня думаешь, почему я не ем, просто спросить стесняешься.

– Думаю, – не стал отпираться я. – И версий у меня нет.

– Со здоровьем у меня все в порядке, если ты об этом. – Она отпила чаю и стала грызть сухарь, аккуратно, с уголка. – Это лечебное голодание. Я про него читала прошлой зимой, там принцип простой: несколько дней на чае и воде – и голова работает яснее, а память цепче. Я перед Испытанием на себе попробовала, и это не сказки, Ром, я сама заметила. Задачи словно легче раскладываются. Вот и решила, что до Новосибирска голодаю, а на подтверждение выйду со свежей головой. Приедем – наверстаю, я же обещала.

– И как, работает? – спросил я, кивнув на закрытый задачник.