Я сел напротив Киры и придвинул к себе верхний задачник.

До Новосибирска было еще далеко, а соревнование началось прямо сейчас.

Конец первой книги.

Обустройство в поезде я начал с вещей: чемодан подровнял под полкой, сумку с харчами поставил к стенке, а дедов футляр с ручками переложил поближе к документам. Пригодится.

Кира на мою возню даже головы не подняла, потому что решала очередную задачу.

В дверь постучали, и в купе заглянула проводница в отглаженном кителе.

– Белье получаем сразу, молодые люди, – объявила она, выложив на полку два запечатанных пакета. – Зовут меня Валентина Егоровна, еду я с вами до самого Новосибирска. Кипяток в самоваре круглые сутки, чай со стаканами у меня. Мусор в коридор не выставлять, окно на перегоне не открывать.

– Валентина Егоровна, а с Новосибирском разница во времени большая? – спросил я.

– Три часа наберется, молодой человек, – ответила она. – Я местное время пишу мелом на доске у самовара, чтобы вы на станциях не путались. А кто отстанет, догоняет поезд за свой счет, имейте в виду.

– Мы запомнили, Валентина Егоровна, спасибо, – отозвалась Кира, не поднимая головы от сборника.

– И гитару свою наверху закрепи, молодой человек, – прибавила проводница уже от двери. – Тряхнет на стрелке, и будет тебе музыка раньше времени.

Гитару я уложил в нишу плашмя и закрепил ремнем чехла. Струны ослабил еще дома, так что ехать ей предстояло молча.

За окном стелилась степь с лесополосами, состав мягко покачивало. В обычном плацкартном вагоне к этому часу уже пахло бы вареной курицей, а пассажиры резались бы в карты, но тут было тихо: шелест страниц да перестук колес.

Вот только долго это умиротворение не продержалось.

Отправившись через полчаса заваривать чай, я застрял у самовара, потому что там уже стояла очередь из двух человек.

– Семечки будешь? – Девчонка с толстой русой косой протянула мне свернутый из газеты кулек. – Бери горсть, не стесняйся, у меня еще два таких. Я на кульки всю «Приазовскую правду» извела.

– Спасибо. – Я подставил ладонь. – Гончаров. Роман.

– Да знаем мы, кто ты, Гончаров, тебя же по телевизору показывали, – отмахнулась она. – Оксана Бондарь, поселок Береговой. А это Гриша из Камышеватской, у него дед рыбак, а сам он голубятник.

– Шульга Григорий, – солидно уточнил Гриша и пожал мне руку, вытерев ладонь о штанину. – Ты тарань уважаешь? У меня дедовой вялки полрюкзака.

– Уважаю, Гриша. Только как вы в Светлогорске оказались? Камышеватская вроде не по нашей ветке.

– Автобусом свезли, с шести утра, – объяснил он. – К вашему литерному собрали всех, кого удобнее было доставить через Светлогорск: меня, Оксану и Альфию из Степного. А остальных в Батайске подсадят, уполномоченный на перроне объявил.

Дверь дальнего купе откатилась, и оттуда выглянула аккуратная темноволосая девушка с заложенной пальцем книгой.

– Альфия, – вполголоса назвалась она. – Галиева. Вы тут надолго очередь заняли? Мне бы кипятку.

– Проходи вперед, мы тут все равно просто общаемся, – посторонился я.

В Староминской стояли четыре минуты, и за это время нас стало на одного больше. По перрону к вагону подбежал худой очкарик с чемоданчиком и плоским деревянным футляром под мышкой, а за ним, отставая, подтянулась целая процессия провожающих с авоськами.

– Яков Кац. Можно просто Яша, – представился он, отдышавшись в тамбуре и по очереди пожав руки всем, до кого дотянулся. – У меня при себе шахматы. Если кто играет, готов сесть в любое время суток.

– А это вся Староминская тебя провожала, Яша? – поинтересовалась Оксана, кивнув на перрон, где махали руками человек десять.

– Половина. Вторая половина работает, – серьезно ответил Кац. – У меня четыреста восемьдесят один, я в этот вагон проскочил с одним баллом запаса. Добрал бы еще девятнадцать баллов – был бы героем станицы, как Гончаров. А так я просто Яша, сын аптекаря.

– Тогда тебе повезло, Яша, – обрадовалась Оксана. – У нас Альфия в шахматы играет, она утром в автобусе рассказывала.

Кац просиял и полез в футляр за доской.

В Кущевской картина повторилась, только вместо шахмат в дверях сначала показался перетянутый ремнем фанерный ящик, а уже за ним влез крепкий пацан с хитрым прищуром.

– Я Миша Гридин, – сообщил он, устроив ящик в нише. – Внутри приемник, сам паял. Не бойтесь, не рванет. Паяльник мать дома отобрала. Сказала, с паяльником в литерный не пустят. Соврала небось, ну и ладно, – махнул он рукой. А присмотревшись ко мне, прищурился еще хитрее: – Слушай, Рома, а по телевизору ты повыше был. Вас там подкручивают, что ли, для солидности?

– Там камера прибавляет, Миш, – развел я руками. – Жаль, что баллы считала не она.

– Ладно, сойдешь и такой, – великодушно разрешил Гридин.

– Ой, не могу, – прыснула Оксана. – А по радио ты, Гончаров, наверное, вообще басом говоришь, для солидности.

По вагону впервые прокатился общий смех. Ну и так вышло, что собрались мы в нашем с Кирой купе. Ясенева, если и была недовольна тем, что ей помешали учиться, никак этого не показала, отложив задачник и включившись в общую беседу.

К часу дня стало ясно, что мамину сумку пора разгружать: молнии на ней не сходились, а пахло изнутри так, что терпеть дальше было бессмысленно.

– Народ, выручайте, – объявил я, выставив на столик в нашем купе свертки. – Тут пирожки с картошкой и с яйцом, курица, огурцы и прочие помидоры. Мать собирала на роту солдат, боялась, что я с голоду умру. Так что, если сегодня не поможете, завтра курица потребует себе отдельный литерный талон, потому что в ней заведется жизнь.

– Вот это я понимаю – мама, – обрадовалась Оксана и высыпала рядом с пирожками полкулька семечек. – На весь вагон собрала. Сразу видно, как ты рекордсменом стал с такой‑то мамой, Гончаров!

Гриша сходил за таранью и разложил ее веером поверх газеты. Кац сбегал за яблоками и вручил их мне чуть ли не под расписку.

– Просто так угощаться я не могу, у меня принцип, – объяснил он, поправив очки. – Считаем, что пирожки я у тебя выменял. Яблоки из своего сада, ранние, кисленькие… после жирного самое то. А еще лучше до еды, потому что клетчатка снизит всасывание холестерина.

– Яша, ты в поезде первый день, а уже лавку открыл, – восхитился Гридин, выбирая пирожок. – Гончаров, передай маме, что рота солдат сдалась без боя.

– Кому крылышко? – Я развернул курицу.

– Мне давай, – первым отозвался Гридин. – Гриша, а тарань дед сам вялит?

– Сам, – солидно кивнул Шульга. – Рецепт не скажу, Миша, не проси. Это есть великая дедова тайна.

Альфия молча принесла стопку салфеток, разложила их между свертками и только потом взяла себе пирожок с яйцом. Кира от курицы отказалась и придвинула к себе стакан.

– Мне пока чая хватит, Ром, – предупредила она мой вопрос. – В первый день дороги я почти не ем, потом наверстаю. А после обеда все садимся заниматься. До Батайска час, жалко его терять. Мы же не хотим опозорить наш край?

– Есть, товарищ командир, – вздохнул Гридин и сходил за задачником к себе в купе.

В Батайск мы вкатились в начале третьего. Вагон дернуло, потом тряхнуло еще жестче – наш литерный отцепили от местного пассажирского, и маневровый, посвистывая, потащил его вдоль пакгаузов. За окном проплыли составы, водокачка, столбы с проводами в шесть рядов.

– Так, граждане выпускники! – объявил сухой уполномоченный с папкой, проходя по коридору. – Из вагона на перецепке не выходить! Стоянка час, но вагон будут переставлять: нас ставят девятым, в хвост скорого поезда «Обь», и далее до Новосибирска мы следуем с ним. Меня зовут Корнеев Арсений Валентинович, если кто запамятовал. Посадка восточной группы через двадцать минут.