Каша была пшенная, с маслом. Я ел и осматривался, стараясь не вертеть головой.

На стене между окном и шкафчиком висел отрывной календарь. Первым делом я поискал глазами число — с датой хотелось определиться раньше всего остального, — но листок был мелкий, через кухню не прочитать, а вставать и разглядывать календарь в упор я при девчонке не рискнул.

Впрочем, дата подождет, потому что выше листка с картинки уходила в черное небо белая станция, а понизу шла надпись: «МИР-2. СЕМЬ ЛЕТ НА ОРБИТЕ».

Название было знакомое, но ощущалось как-то неправильно. Кино, наверное, рекламируют, решил я, так и не успев до конца осознать, в чем именно неправильность.

На холодильнике бубнило радио: кто-то бодро пел про чаек и про «не жди меня к обеду». Песню я не знал, хотя за свою жизнь наслушался всякого. Певицу тоже не вспомнил. Непонятного за одно утро набралось с избытком.

— Голова не болит? — спросила женщина, не оборачиваясь от плиты.

— Нет, — сказал я.

— Точно? Ты после того случая смурной ходишь. Врач что сказал: закружится голова, затошнит — сразу к нему.

«После того случая». Какого?

— Все нормально, — сказал я. — Правда.

— «Правда», — передразнила она и вздохнула. — Ох, Ромка. Ладно. Отец до вечера в порту, у них разгрузка. Просил, чтобы после консультации ты сразу домой. Без моря, слышишь? Даже близко не подходи.

— Слышу, — сказал я.

Про море она сказала спокойно, но с заминкой. Значит, город прибрежный, а у меня с морем… что-то случилось.

— Мам, он все утро молчит, — сказала девчонка, не отрываясь от книги.

— И пусть молчит, лишь бы ел, — отрезала мать. — Тася, не задирай брата. Неделя до Испытания, у него голова другим занята.

Тася. Сестру зовут Тася. Мать зовут «мама», а имя выясню позже. До какого-то Испытания — неделя, и по тону выходило, что это не обычная контрольная, а что-то вроде «через неделю война». Консультация — сегодня. Куда нужно идти, я понятия не имел, но у пацана в комнате наверняка есть дневник, а во дворе, слава богу, во все времена ходят одноклассники, за которыми можно пристроиться.

— Во сколько у вас там сегодня? — спросила мать.

— Как обычно, — сказал я ровно.

— К девяти, значит. Успеваешь.

Работать с ней было одно удовольствие: она сама задавала вопрос и сама на него отвечала, мне оставалось не мешать.

— И сегодня чтоб не до ночи над тетрадями. Толку на Испытании от сонного… — Она вдруг замерла с половником в руке и посмотрела на меня внимательно: — Волнуешься?

— Есть немного, — сказал я чистую правду.

— Все волнуются, — успокоила она то ли меня, то ли себя. — Пятьсот баллов никому не нужны. Ты свое набери, сколько сможешь, и хватит. Отец говорит: как сдашь, так и сдашь, в порту людей всегда берут.

Пятьсот баллов? Испытание, стало быть, мерили баллами, и пятьсот, если я правильно понял интонацию, были чем-то вроде недосягаемого максимума.

Я доскреб кашу, потянулся за хлебом через весь стол и зацепил локтем стакан. Тот качнулся к краю, и я рефлекторно поймал его у самого обрыва.

Тася подняла голову от книги и посмотрела на меня уже двумя глазами.

— Ловкий стал, — сказала она. Было непонятно, похвала это или обвинение.

— Стараюсь, — сказал я.

Она хмыкнула и ушла обратно в книгу. Карандаш из-за уха переехал в пальцы, и она что-то коротко черкнула на полях. Надо же. Серьезный ребенок.

После завтрака мать выдала мне спортивную сумку с тетрадями, две монеты «на буфет» и указание не опаздывать. В сумке между тетрадями обнаружился дневник с расписанием, расчерченным аккуратными столбиками до самого лета.

В сегодняшней клетке значилось: «конс. матем., 9:00, каб. 12». Выходило — начало июня. Тонул я в феврале; где-то по дороге потерялись минимум три месяца. Еще одна странность.

Год я поискал отдельно: на обложке, на первой странице, в расписании — и не нашел. Дорогу к школе знать не знал, но одиннадцатиклассники в начале июня ходят косяками, как корюшка, так что я рассчитывал пристроиться к любому.

Окно у Ромы выходило во двор. Пока я собирался, внизу хлопнула подъездная дверь и два голоса заспорили о своем. Слов было не разобрать, кроме одного — «утопленник». На нем оба заржали, дружно, как по команде. Я постоял и послушал. Смеялись люди, которых я не знал. Слово мне не понравилось — и само по себе, и тем, что двор, похоже, знал про меня больше, чем я сам.

Я стоял в прихожей, держал сумку и старательно изображал человека, который понимает, куда идет.

На тумбочке у двери лежали две шоколадки. С оберток смотрела девочка в платке — «Аленка». Хоть что-то в этом доме было мне знакомо.

— Возьми одну, — сказала мать. — Вам с Таськой купила, к чаю. На переменке съешь, а то ты бледный.

Я взял, а потом зачем-то взял вторую.

— Обе-то куда? — удивилась мать.

Я и сам не знал куда, просто потянулся за второй раньше, чем успел подумать, и опомнился уже на полпути к карману.

— Таське отдам, — соврал я. — После консультации.

— Смотри-ка, — сказала мать в пространство. — С каких это пор он с сестрой делится? Доживем, он и посуду помоет.

Соврал я складно, но осадок остался. Для кого я взял шоколадку? Потянулся-то по привычке из той жизни, но вот для кого всегда носил вторую шоколадку, вспомнить не смог. Вообще. На месте ответа было гладко и пусто, как на заштукатуренной стене. Из всего утреннего списка непонятного этот пункт понравился мне меньше всего.

В прихожей висело старое зеркало, наполовину загороженное коробками с обувью. В нем мелькнуло что-то длинное и лохматое, но присматриваться я не стал. Струсил второй раз за утро, а ведь еще девяти не было.

Но выйти из дома, не узнав, в чьем теле нахожусь, я не мог. Есть вещи, которые надо знать до выхода на люди: имя, адрес и лицо. Имя у меня было. Адрес подсказала квитанция за свет на тумбочке: улица Космонавтов, двенадцать. Оставалось лицо.

— Умоюсь еще раз, — сказал я и свернул к ванной.

— Лампочка там перегорела! — крикнула мать из кухни. — Отец придет — вкрутит. Ты утром-то как умывался, на ощупь?

Про свет я уже знал — проверено на себе полчаса назад. И, пожалуй, слава богу, что там было темно: с такими новостями лучше знакомиться постепенно.

Лампочки в этой квартире, как и в моей, жили на антресолях, в жестяной коробке из-под печенья. Я принес с кухни табуретку, вывернул мертвую, вкрутил новую.

Щелкнул выключателем. Загорелся свет.

Над раковиной висело зеркало. Я подошел, открыл кран, умылся, не поднимая головы. Вода пахла хлоркой и была ледяной, некстати вспомнился февральский пруд. Голову я держал опущенной еще секунды три, уже не из хитрости.

Потом поднял.

Из зеркала на меня смотрел долговязый, лохматый, загорелый парень лет семнадцати, с прыщом на подбородке и белым шрамом на левой брови. Я видел его впервые в жизни.

Парень поднял руку и потрогал шрам. Я почувствовал его под пальцами.

— Ром! — донеслось из кухни. — Ну что ты там застрял? Опоздаешь!

— Иду, — ответил я.

Парень в зеркале сказал это вместе со мной.

Из ванной я вышел с новым лицом и старыми вопросами. Лицо было еще ничего себе, вполне смазливый паренек оказался, а вот вопросы — так себе.

В прихожей меня перехватила мать. Она прошлась по мне взглядом: поправила воротник, сняла с плеча нитку и перевесила сумку с одного моего плеча на другое, хотя мне было все равно.

— Седьмое июня, с моря дует, как в марте, — сказала она. — А он в одной рубашке. Продует, и здравствуй, ангина, перед самым Испытанием.

— Не продует, — сказал я.

— Все так говорят, а потом я им банки ставлю. — Она отступила на шаг, оглядела меня целиком и махнула рукой: — Иди уже. После консультации сразу домой. И к морю не подходи, я тебя прошу.

— Ладно, — сказал я.

Седьмое июня. Первая твердая единица информации за все утро. Оставалось выяснить сущие пустяки: год, город и почему я во всем этом участвую.